Анархия

Статуя человека с весами в руках поддается веревкам, что опутали ее, и падает на асфальт, разлетаясь на мелкие камни. Люди в разноцветной одежде бросаются из-за ограды к остаткам статуи и с помощью кувалд продолжают уничтожать ее, превращая в груду мрамора.

В толпе зрителей, собравшихся на бывшей площади Искренности, проносится возмущенный ропот, но он едва ощутим. По всему периметру расхаживают афракционеры с оружием в руках. Площадь и здание из белого мрамора раньше принадлежали Искренности. Оружие в руках афракционеров — Бесстрашию. Теперь нет ни того, ни другого.

Эвелин Джонсон жесткий, неумолимый диктатор. Пяти фракций больше нет. Их территории перераспределены, и больше нет разделения. Одежда, полностью состоящая из цветов какой-либо одной фракции, — запрещена. Сбор компании более десяти человек одной фракции — запрещен и карается недельным заточением в тюрьме. Тюрьмой стал бывший лагерь Бесстрашия, и в ней содержат мятежников — тех, кто осмелился открыто высказать свое несогласие с режимом Эвелин.

Все старые порядки не просто забыты — втоптаны в землю, уничтожены. Все былые традиции и законы исчезли с появлением у власти всего одного человека.

Кристина не ощущает никаких эмоций, глядя, как афракционеры превращают в пыль статую, которую она так любила в детстве. У которой играла, будучи маленькой девочкой.

Кристине все равно.

В груде белого мрамора она видит обломки своей жизни.

Там, где Уилла больше нет. Он погиб от руки ее лучшей подруги. Тогда, когда Джанин Мэтьюс, лидер Эрудиции, и Эрик, предатель среди Бесстрашных, превратили людей фракции огня в орудия убийства.

Там, где родителей Кристины тоже нет. Уничтожить ее семью отдала приказ Джанин, когда Кристина скрывалась от Эрудитов вместе с Трис и Четыре.

В той жизни, где Трис больше нет. Юраи, Зика и множества Бесстрашных, которых Кристина знала. Они погибли, пытаясь спасти остатки своего мира от тирании Эвелин и афракционеров.

Все, за что они боролись, так старались выдернуть из цепких лап Джанин, рухнуло в один миг, когда изгои захватили власть.

Вокруг больше нет свободы, мира и покоя. В Чикаго царит полная анархия. В мыслях крутится фраза: «Анархия — мать порядка».

Кристина уходит с площади, оставляя позади грохот разбивающихся камней. Она идет в то место, которое должно называться ее домом.

Небольшое здание на бывшей территории Альтруизма, теперь общей, как и все остальное. Только оно способно вызвать у Кристины какие-то эмоции. Она ненавидит это место. В нем нет жизни. Как и в ней самой. Она, словно призрак, бродит по улицам Чикаго, не обращая внимания на других прохожих.

Грохот от раскола мрамора все еще стоит у Кристины в ушах, когда она заходит домой.

Строение совсем маленькое — двухэтажная коробка, но все же огромное для нее одной. Цвета интерьера в нем тоже собраны вперемешку от всех фракций, в своем сочетании образуя такую дикую и нелепую смесь, что иногда Кристине становится тошно от этой картины.

Как тошнит ее и от собственного внешнего вида. Нарушение предписания об одежде карается телесными наказаниями. Иногда Кристине кажется, что Эвелин — настоящий садист. Словно в ней не осталось ничего человечного.

Кристина ничего не делает по дому. Все свое время она убивает чтением книг. Как и в этот раз. Весь вечер ей кажется, что в доме есть кто-то еще. Кристину это не пугает.

За окном сгущаются сумерки, книга давно уже прочитана, а нетронутый ужин остыл. Прохладные капли бегут по телу, путаются в отросших волосах. Эвелин заставляет экономить ресурсы, но Кристине все равно. Она не помнит, когда последний раз касалась горячей воды. Прохлада даже нравится ей. Она словно смывает с неё всё накопленное и забирает с собой, унося в глубины канализации.

Сквозь слабый поток воды Кристина слышит, как совсем рядом раздаются тяжелые шаги. Но продолжает стоять под душем, как будто ей и правда все равно.

Ладони, что опускаются на ее плечи, широкие и холодные от воды. Спускаются ниже, пальцы обводят контур татуировки на предплечье — символ фракции огня — единственное напоминание о Бесстрашии. Убирают мокрые черные пряди на одну сторону и касаются лопаток. Кристина замирает, не в силах пошевелиться. Тело больше не принадлежит ей. Оно слушается этих рук, что скользят дальше, оставив плечи. Ласкают упругие груди и поглаживают напряженные соски.

Вода больше не кажется прохладной. Спиной Кристина прислоняется к мускулистому торсу, ощущая слабость в ногах и напряжение внизу живота.

Ей хорошо. Впервые за несколько недель ей хорошо. Она расслаблена и опьянена ощущением сладкой истомы. Мужская ладонь спускается ниже, гладит живот и останавливается у нежных бедер, соскальзывает еще ниже, касаясь самого чувственного и сокровенного.

Ноги не слушаются Кристину, она хватается за другую руку мужчины, придерживающую и не позволяющую упасть.