Фандом: Гарри Поттер. Что может случиться, если сказка, расказанная на ночь, окажется слишком правдивой, чтобы называться сказкой.
Добавить в моё избранное
11 мин, 51 сек 5200
— Послушай, милая моя, — слабеющая рука скользнула по бледной щеке, — как только тебе представится такая возможность, беги прочь… Если встретишь свою любовь — добейся своего, беги с этой любовью куда подальше отсюда. Не повторяй моих ошибок. Я была… недостаточно твердой в своих намерениях.
— Мамочка? Что с тобой? — Меропа непонимающе, с ужасом воззрилась на мать, на ее окровавленную руку, отнятую от лица дочери. Озарение снизошло: девочка дотронулась до своего лица худыми пальчиками и поднесла их к глазам — неверный свет восковой свечи тусклыми бликами отражался в темной жидкости, обагрившей руку Меропы. Она перевела взгляд на женщину — на тяжело вздымающейся груди расползлось влажное алое пятно.
Последний вздох. Последний выдох. Теплая мягкая рука безжизненно упала на пол, рядом с брошенным тут же окровавленным кинжалом.
— Нет… — еле слышно пробормотала она и обхватила мать за плечи. — Мама, нет, пожалуйста! Ты не должна, не дол-жна…
Пустота медленно втягивала девочку в себя.
— Ты будешь жить… — рыдала Меропа, целуя остекленевшие глаза, холодеющие губы. — Будешь жить!
Так жалко стало вдруг саму себя. Одиночество, едва тронув маленькую душу, уже завладело ею полновластно и безраздельно. Смятенная, раздавленная, девочка снова заглянула в глаза матери, все еще надеясь на то, что они замерцают живым блеском, улыбнутся, не прибегая к помощи губ — как всегда это делали.
Но они не улыбнулись. Они так и смотрели в потолок, мертво, безжизненно, отчаянно — широко распахнутые.
Тело неотвратимо холодело, лицо безвозвратно превращалось в восковую маску.
Метаморфоза состоялась. Надеяться уже было не на что. Верить — тем более.
— Я люблю тебя… Мама, я же одна совсем теперь осталась, ма-а-ам-а-а… — маленькое худое тело извивалось, билось как рыба об лед, не в состоянии вместить в себя эту огромную, невыносимую боль утраты.
Мягкие шаги маленьких пушистых лап приблизились к двум телам: живому и мертвому. Мурлыча, огромный кот потерся мордой о ноги Меропы — есть просил.
— Ма-а-м-а-а… Мамочка… — только и слышалось в ответ.
И никто больше не согреет маленькую Меропу. Никто не расскажет ей на ночь сказку. А самое ужасное — никто и никогда ее не полюбит. Не потому что и не почему-то. Просто некому.
— Мамочка? Что с тобой? — Меропа непонимающе, с ужасом воззрилась на мать, на ее окровавленную руку, отнятую от лица дочери. Озарение снизошло: девочка дотронулась до своего лица худыми пальчиками и поднесла их к глазам — неверный свет восковой свечи тусклыми бликами отражался в темной жидкости, обагрившей руку Меропы. Она перевела взгляд на женщину — на тяжело вздымающейся груди расползлось влажное алое пятно.
Последний вздох. Последний выдох. Теплая мягкая рука безжизненно упала на пол, рядом с брошенным тут же окровавленным кинжалом.
— Нет… — еле слышно пробормотала она и обхватила мать за плечи. — Мама, нет, пожалуйста! Ты не должна, не дол-жна…
Пустота медленно втягивала девочку в себя.
— Ты будешь жить… — рыдала Меропа, целуя остекленевшие глаза, холодеющие губы. — Будешь жить!
Так жалко стало вдруг саму себя. Одиночество, едва тронув маленькую душу, уже завладело ею полновластно и безраздельно. Смятенная, раздавленная, девочка снова заглянула в глаза матери, все еще надеясь на то, что они замерцают живым блеском, улыбнутся, не прибегая к помощи губ — как всегда это делали.
Но они не улыбнулись. Они так и смотрели в потолок, мертво, безжизненно, отчаянно — широко распахнутые.
Тело неотвратимо холодело, лицо безвозвратно превращалось в восковую маску.
Метаморфоза состоялась. Надеяться уже было не на что. Верить — тем более.
— Я люблю тебя… Мама, я же одна совсем теперь осталась, ма-а-ам-а-а… — маленькое худое тело извивалось, билось как рыба об лед, не в состоянии вместить в себя эту огромную, невыносимую боль утраты.
Мягкие шаги маленьких пушистых лап приблизились к двум телам: живому и мертвому. Мурлыча, огромный кот потерся мордой о ноги Меропы — есть просил.
— Ма-а-м-а-а… Мамочка… — только и слышалось в ответ.
И никто больше не согреет маленькую Меропу. Никто не расскажет ей на ночь сказку. А самое ужасное — никто и никогда ее не полюбит. Не потому что и не почему-то. Просто некому.
Страница 4 из 4
