Перчатки

Там трудно будет использовать Уит — слишком много животных, и можно устроить неплохую ловушку. Я рисковал, но риск был оправдан. По крайней мере, мне могло повезти настолько, что я сумею взять его живым, а уж Чейд найдет способ развязать ему язык.

В конюшнях было темно. Обонянием я улавливал запахи свежей соломы, навоза и лошадей. То и дело слышалось фырканье и тихие шорохи. Я прислушался и осторожно вытащил нож. У него было узкое, чуть изогнутое лезвие, способное оставались глубокую и сильно кровоточащую рану. Оставалось надеяться, что мне удастся приблизиться на расстояние удара.

Все же я пропустил атаку. Полукровка ударил в спину, но я вовремя увернулся, отчего лезвие задело только руку, а не застряло между ребрами. Я развернулся и ударил его кулаком в живот. Он чуть согнулся от боли и отступил назад, давая мне кратковременную передышку.

Вдох.

Я бросился вперед, метя ножом ему в горло. Он перехватил мою руку и сделал подсечку, повалив меня на спину.

Выдох.

Человек оказался сильнее, чем можно было ожидать. Его пальцы сомкнулись на моем горле, не давая вдохнуть. Лицо Полукровки было перекошено от ненависти и сдерживаемого ликования — он был уверен, что я нежилец.

Вдох.

Напрягшись, мне удалось сбросить его, а потом перекатиться и вогнать кинжал в место на груди, где ребра соединялись плоской костью. Лезвие вошло в тело легко, словно плоть была не жестче масла. Полукровка захрипел, дернулся, а потом обмяк в моих объятиях. Его одежда быстро пропитывалась кровью от рассеченного сосуда.

«Быстрая смерть, но грязная», — вспомнились мне слова Чейда.

Вздохнув, я принялся быстро осматривать тело, ища что-то, что могло хоть немного помочь узнать, кем на самом деле был этот человек. Чейд будет недоволен, а мне придется избавляться от трупа. Снова.

Вернулся в комнаты лорда Голдена я поздно. Шут сидел в одиночестве возле камина и читал. Интересно, куда подевалась его новая пассия?

Впрочем, сейчас это было неважно. Хоть мне и удалось избавиться от трупа, руку жгло огнем.

— Фитц! — воскликнул Шут, увидев окровавленный рукав, когда я снял камзол.

— Старею, — я невесело усмехнулся.

Друг усадил меня в кресло и заставил снять рубашку. Осмотрел воспаленные края раны, потрогал ее, вызвав у меня болезненное шипение, а потом сказал:

— Рану надо обработать.

— Пустяки.

— Пустяки — это пятно на рубашке, а это, — он кивком указал на рану, — проблема. Ты же не хочешь остаться без руки?

— Ты преувеличиваешь.

Шут только покачал головой и принялся за работу. Принес из своей комнаты сумку с травами. В ней было все: от сушенных корешков и вытяжек, до готовых настоек и растительных масел. Нагрел воду и, следуя моим указаниям, добавил туда тысячелетник и сушеного подорожника. Промыл рану, с усмешкой наблюдая, как я морщусь, а потом намазал ее мазью и наложил повязку. Жжение исчезло, но на смену ему пришла усталость.

Я лениво наблюдал, как Шут ловко проделывает работу. Любовался уверенными движениями изящных кистей, вдыхал его запах, когда он склонялся надо мной, и проклинал себя за то, как мое тело отзывается на его близость.

Закончив, Шут довольно улыбнулся и шутливо заметил:

— Вот и все, а ты упрямился. Смотри, Фитц, в следующий раз возьму с тебя плату.

— Бери сейчас, — отозвался я.

— И чем же? Быть может поцелуем, а Фитц?

Я хмыкнул и, накрыл его губы своими. Шут не ожидал этого. В первый миг он замер и едва не отстранился, но я притянул его к себе. Стянул ленту с его волос, позволяя себе то, о чем мечтал последние две ночи. Мной овладело нездоровое веселье.

Сколько раз Шут подтрунивал надо мной. Сколько раз делал двусмысленные намеки и переводил все в шутку, видя мое смущение. Мне тоже захотелось его подразнить.

— Фитц, — сдавленно пробормотал он.

Отстранился, ошарашенно глядя на меня и не веря. Я сам удивлялся и все же хотел большего. Я снова потянулся к его губам, но в этот раз Шут перехватил инициативу, будто боялся, что все это происходит не на самом деле и еще миг — и я передумаю.

Но куда там!

Я потянулся к поясу его халата, развязывая, распахивая, с нажимом проводя рукой по ребрам. Шут с шипением втянул в себя воздух и произнес отрывисто, почти зло:

— Ты хоть представляешь, что творишь?

Я что-то невнятно пробормотал, задирая на нем рубашку и покрывая поцелуями смуглую кожу. Шут перехватил мои руки, пристально вглядываясь в мое лицо. Потом улыбнулся медленно, с предвкушением, и потянул вниз, на пушистый ковер.

Миг, и он оказался сверху, крепко обхватив ногами мои бедра. В паху болезненно ныло, и мне хотелось стянуть ставшие тесными штаны и снять напряжение, но и Шут был тоже возбужден. Он снял халат, потом рубашку, все это время глядя на меня, не позволяя отвернуться или отвести взгляд.