Фандом: Гарри Поттер. Это была бы банальная история о любви ученицы к учительнице, если бы не одно но: нет никакой любви. Нигде. Ни у кого.
Добавить в моё избранное
11 мин, 15 сек 17501
Любовь уродует. Любовь превращает психически здорового, в сущности, человека, у которого когда-то раньше могли быть и честь, и достоинство, и собственные взгляды на жизнь, в ничтожество, в бесхребетную медузу, в тряпку, о которую можно вытирать ноги и которая готова будет благодарить даже за такое проявление внимания. Вот о чем я думаю, когда ты приходишь в мой кабинет и спрашиваешь: «Скажите, профессор Снейп, чем она лучше меня?»
Я запираю дверь, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я буду размазывать по стенке жалкие ошметки — все, что осталось от гордой, несгибаемой, принципиальной гриффиндорки Грейнджер. Не хочу, чтобы кто-нибудь мне помешал.
Я смотрю на тебя. Просто смотрю. Остальное ты дофантазируешь себе сама. Это так печально: лучшая, умнейшая ученица курса — и все же такая дура. У тебя достало ума расшифровать воспоминания, которые я отдала Поттеру там, на полу Визжащей хижины, когда думала, что умираю. Уверена, он-то сам так и не понял, что именно увидел. Он слишком наивен и неиспорчен — только в этом конкретном смысле, конечно же, — чтобы предположить что-то большее, чем дружескую привязанность, между мной и собственной матерью.
Но ты — другое дело. Ты проанализировала, сопоставила факты, сделала пару допущений и в итоге получила правильный ответ. Умненькая девочка. И, зная правильный ответ, ты написала мне, что все знаешь и понимаешь меня. Понимаешь! Меня! А не дождавшись реакции, ты пришла лично — рассказывать о своей неземной любви. Дура. Безнадежная дура.
— Я уже однажды сказала вам «нет», Грейнджер. Вы не поняли с первого раза?
— Тогда я была вашей ученицей, а теперь…
— Ах, ученицей. Конечно. Все дело именно в этом. Вы всерьез полагаете меня настолько этичной и морально устойчивой? Найдите хоть одного человека, который сказал бы: «У профессора Снейп такой строгий кодекс чести!» Думаете, если бы вы интересовали меня хоть немного, хоть самую малость, меня остановило бы то, что вы моя ученица? Грейнджер, я была о вас лучшего мнения. Я думала, вы скромнее и самокритичнее.
Тебе стоило бы развернуться, отпереть дверь — там нет пароля — и уйти. И ничего мне больше не говорить. И ничего не объяснять. Возможно, тогда я пожалела бы о том, что была слишком резка с тобой и слишком много себе позволила. Возможно. А может быть, и нет. Но ты не уходишь. Удивительно, сколько ты можешь проглотить, не поморщившись.
— Но почему? Почему она интересовала вас, а я нет? Чего мне не хватает?
Тебе не хватает всего, Грейнджер. Лили была умной. Умной, а не ходячим справочником, не энциклопедией на двух ногах. Энциклопедией была я, мы с тобой весьма похожи, ты знаешь? А ее ум был другой, живой, настоящий. Она была красива, а ты не в состоянии даже нормально причесаться. Она умела располагать к себе людей, вести за собой, очаровывать, быть лидером, ты же можешь только давить авторитетом старосты, а до этого выезжала исключительно на близкой дружбе с Поттером. В тебе нет ничего, Грейнджер. Вообще ничего, что стоило бы внимания. И тем более, в тебе нет ничего от нее.
Но дело даже не в этом, а в твоем сходстве с той девочкой, которой я когда-то была. Уверенной, что любовь можно заслужить, если правильно себя вести, и жалкой в этой своей уверенности. Терпеливо сносившей пренебрежение и считавшей, что покупает этим право оставаться рядом. Некоторые люди, я знаю, находят забавным смотреться в кривые зеркала. Мне же это не смешно. Мне это противно. И ты противна мне, Гермиона Грейнджер, когда я смотрюсь в тебя и вижу там все то, из чего я сама давно уже выросла. И слава Мерлину.
— В самом деле, чего вам не хватает, мисс Грейнджер? Вам когда-то давно не купили собаку? Вас травили в начальной школе? Над вами издевались родители? Вы пережили насилие? Что такое с вами произошло, что искалечило вам психику? Как вы могли решить, что я — бывшая Пожирательница Смерти, едва избежавшая Азкабана, — подходящий объект для ваших так называемых «чувств»?
— Но вы же не такая, как Беллатрикс Лейстрейндж, например…
— Не такая, — охотно соглашаюсь я. — Беллатрикс, по крайней мере, была по-своему красива. Если б вы зациклились на ней, я хотя бы теоретически смогла бы вас понять.
Хочешь возразить мне, но, увы, не возражаешь. Если б ты сказала хоть слово на тему моего гипотетического шарма, я вполне могла бы рассердиться и выставить тебя за дверь. Сделала бы доброе дело и предотвратила твои дальнейшие унижения. Но нет, ты молчишь — и я оставляю тебя в своем кабинете. Я делаю это не потому что мне тебя жаль. Как раз наоборот. Это интересно, хоть и пугающе: видеть, как я на тебя влияю. Я понимаю, это довольно жестоко с моей стороны — изучать твои реакции вместо того, чтобы просто прогнать. Что поделать, я такая, какая есть, и не вижу причин делаться лучше ради докучливой грязнокровки. Ты пришла ко мне, ты хотела моего общества? Наслаждайся.
— Ну так что, Грейнджер?
Я запираю дверь, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я буду размазывать по стенке жалкие ошметки — все, что осталось от гордой, несгибаемой, принципиальной гриффиндорки Грейнджер. Не хочу, чтобы кто-нибудь мне помешал.
Я смотрю на тебя. Просто смотрю. Остальное ты дофантазируешь себе сама. Это так печально: лучшая, умнейшая ученица курса — и все же такая дура. У тебя достало ума расшифровать воспоминания, которые я отдала Поттеру там, на полу Визжащей хижины, когда думала, что умираю. Уверена, он-то сам так и не понял, что именно увидел. Он слишком наивен и неиспорчен — только в этом конкретном смысле, конечно же, — чтобы предположить что-то большее, чем дружескую привязанность, между мной и собственной матерью.
Но ты — другое дело. Ты проанализировала, сопоставила факты, сделала пару допущений и в итоге получила правильный ответ. Умненькая девочка. И, зная правильный ответ, ты написала мне, что все знаешь и понимаешь меня. Понимаешь! Меня! А не дождавшись реакции, ты пришла лично — рассказывать о своей неземной любви. Дура. Безнадежная дура.
— Я уже однажды сказала вам «нет», Грейнджер. Вы не поняли с первого раза?
— Тогда я была вашей ученицей, а теперь…
— Ах, ученицей. Конечно. Все дело именно в этом. Вы всерьез полагаете меня настолько этичной и морально устойчивой? Найдите хоть одного человека, который сказал бы: «У профессора Снейп такой строгий кодекс чести!» Думаете, если бы вы интересовали меня хоть немного, хоть самую малость, меня остановило бы то, что вы моя ученица? Грейнджер, я была о вас лучшего мнения. Я думала, вы скромнее и самокритичнее.
Тебе стоило бы развернуться, отпереть дверь — там нет пароля — и уйти. И ничего мне больше не говорить. И ничего не объяснять. Возможно, тогда я пожалела бы о том, что была слишком резка с тобой и слишком много себе позволила. Возможно. А может быть, и нет. Но ты не уходишь. Удивительно, сколько ты можешь проглотить, не поморщившись.
— Но почему? Почему она интересовала вас, а я нет? Чего мне не хватает?
Тебе не хватает всего, Грейнджер. Лили была умной. Умной, а не ходячим справочником, не энциклопедией на двух ногах. Энциклопедией была я, мы с тобой весьма похожи, ты знаешь? А ее ум был другой, живой, настоящий. Она была красива, а ты не в состоянии даже нормально причесаться. Она умела располагать к себе людей, вести за собой, очаровывать, быть лидером, ты же можешь только давить авторитетом старосты, а до этого выезжала исключительно на близкой дружбе с Поттером. В тебе нет ничего, Грейнджер. Вообще ничего, что стоило бы внимания. И тем более, в тебе нет ничего от нее.
Но дело даже не в этом, а в твоем сходстве с той девочкой, которой я когда-то была. Уверенной, что любовь можно заслужить, если правильно себя вести, и жалкой в этой своей уверенности. Терпеливо сносившей пренебрежение и считавшей, что покупает этим право оставаться рядом. Некоторые люди, я знаю, находят забавным смотреться в кривые зеркала. Мне же это не смешно. Мне это противно. И ты противна мне, Гермиона Грейнджер, когда я смотрюсь в тебя и вижу там все то, из чего я сама давно уже выросла. И слава Мерлину.
— В самом деле, чего вам не хватает, мисс Грейнджер? Вам когда-то давно не купили собаку? Вас травили в начальной школе? Над вами издевались родители? Вы пережили насилие? Что такое с вами произошло, что искалечило вам психику? Как вы могли решить, что я — бывшая Пожирательница Смерти, едва избежавшая Азкабана, — подходящий объект для ваших так называемых «чувств»?
— Но вы же не такая, как Беллатрикс Лейстрейндж, например…
— Не такая, — охотно соглашаюсь я. — Беллатрикс, по крайней мере, была по-своему красива. Если б вы зациклились на ней, я хотя бы теоретически смогла бы вас понять.
Хочешь возразить мне, но, увы, не возражаешь. Если б ты сказала хоть слово на тему моего гипотетического шарма, я вполне могла бы рассердиться и выставить тебя за дверь. Сделала бы доброе дело и предотвратила твои дальнейшие унижения. Но нет, ты молчишь — и я оставляю тебя в своем кабинете. Я делаю это не потому что мне тебя жаль. Как раз наоборот. Это интересно, хоть и пугающе: видеть, как я на тебя влияю. Я понимаю, это довольно жестоко с моей стороны — изучать твои реакции вместо того, чтобы просто прогнать. Что поделать, я такая, какая есть, и не вижу причин делаться лучше ради докучливой грязнокровки. Ты пришла ко мне, ты хотела моего общества? Наслаждайся.
— Ну так что, Грейнджер?
Страница 1 из 3
