Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7802
Мои люди не могут остаться без защиты. Да и не выпустят меня… Ты бросил бы в пустыне свой отряд, Мерих? Для того чтобы самому отбыть домой.
— Нет, — ответил он.
— Тогда ты не осудишь меня. Я клянусь, что мы не вернемся сюда. Я тебя… — она хотела поблагодарить, но оборвала себя на полуслове. Глянула на Мериха так, что он понял: если он сейчас не уйдет, все полетит в Шио — Сархан, артефакты, они оба и несколько пустых нераскрытых смертей.
— Нам нельзя, — прошептала она, пожирая его взглядом. — Нельзя, желанный…
Мерих закрыл глаза и ощутил, как лицо заливает жаром. Эльмира, прекрасная, ненасытная, сладчайшая среди сладчайших… В этот самый миг он почувствовал ее — она не вынесла, подбежала, повисла на нем, и он прижал ее к себе что было сил. Неспособные остановиться, они осыпали и осыпали друг друга поцелуями.
— Отпусти, ясноликая… Дозволь мне уйти, иначе не миновать новой беды!
— Ступай, господин мой, береги себя, — всхлипнула Эльмира. — Пройди невредимо дорогою своей, да хранят тебя боги и заря вечерняя…
Когда Мерих, Марьям и остальные шерифы сбежали вниз, там уже собралась толпа, волнующаяся, ахающая и бурно спорящая о том, как мог ловкий, могучий и бесстрашный Сархан быть таким неосторожным.
Шерифы оттеснили зевак подалее, Мерих, чувствуя, как у него с каждым шагом тяжелеют ноги, подошел к лежащему и присел рядом. Марьям с каменным лицом встала подле него, положив руку на эфес меча.
— Ишь какая… — зашушукались в толпе. — Смотрит так, будто сама его сбросила! И не жалко ей ничуть!
Марьям подняла бровь и обвела болтунов выразительным взглядом. Толпа сразу же начала понемногу рассасываться — в конце концов, дел у всех было невпроворот, да и домочадцам теперь было что рассказать. Кто-то уходил в слезах, кто-то — в тягостном молчании, кто-то — в лихорадочном возбуждении…
Сархан лежал на боку. Он не шевелился и не дышал, и от этого зрелища Мериху было больно. Нетрудно ненавидеть врага, когда он жив, нетрудно проклинать, зная, что он погиб, и желать ему возродиться в Шио. Не так уж трудно даже убить его в поединке — в азарте боя, лицом к лицу с чужой яростью, под звон клинков невозможно ни бояться, ни жалеть, ни давать волю сомнениям. Совсем иное — смотреть на врага не просто поверженного, но погибшего по собственной воле, да еще так чудовищно, распростертого на камнях, и понимать, что ничего уже не исправить.
Мерих немало видел мертвых и понял, что еще тревожит его: он узнавал лежащего и не узнавал одновременно. Минуту назад его преступный начальник был жив, и память хранила совсем другого Сархана — резкого, вечно взбудораженного, все время куда-то рвущегося, пребывающего в дурном настроении, постоянно обуреваемого похотью, которую он не мог ни скрыть, ни подавить в себе и выплескивал, затаскивая тех, кто зависел от его воли, в углы потемнее. Там он яростно выговаривал им за провинности, а сам наслаждался близостью чужих теплых тел и упивался властью…
Мерих презирал его — за это болезненное властолюбие, за жестокость, за мелочную придирчивость к тем, кто приносил себя в жертву охранению закона и порядка в Аль-Бетиле. «Все должно быть правильно, Мерих! — кричал Сархан в приступе злобы. — Все должно быть так, как принято, как решили мы сами однажды! Вы дураки, если не понимаете этого!» — но сам никаких правил не блюл и впадал в ярость каждый раз, когда ему об этом напоминали.
Он терпеть не мог Мериха — за открытое холодное недовольство, за отсутствие страха во взгляде, за то, что тот, не слушая его воплей, просто уходил на рассвете или на закате солнца и делал свое дело, как умел. Вместе с Бекимом и Марьям чаще других раскрывал преступные замыслы или темные дела, а уж если подключался Шерага… Вот кого Сархан ненавидел даже сильнее, чем Мериха. С Шерагой все охотно водили компанию, он был еще молод, красив, не скрывал своих успехов в любовных делах и не очень-то позволял влиятельным, но нежеланным мужам дышать себе в уста. А еще он был на дружеской ноге с Мерихом. Все это вызывало бешенство Сархана и однажды должно было вылиться на голову Шераги…
Вылилось. Но сейчас перед Мерихом, неловко подвернув под себя руку, лежал на камнях словно бы не Сархан, а кто-то иной — тихий, безмолвный, неподвижный, и едва заметный ветерок трогал его легкий голубой кафтан, который он так и не застегнул. Время будто замерло, когда Мерих увидел это, и ему стоило немалых усилий подняться, подойти с другой стороны, заглянуть в застывшее лицо и осторожно коснуться еще горячей шеи в попытке ощутить биение пульса.
Сархан погиб. Глаза его были закрыты, и если бы не страдальчески разомкнутые губы, он казался бы безмятежно спокойным, каким никогда не был при жизни. Не было крови, почти уцелело одеяние, и даже тюрбан остался на месте, лишь золотые подвески рассыпались и поблескивали тут и там на пыльных камнях. Мерих сразу вспомнил о Скорпионе — и снова забыл, увидев на щеке Сархана подсыхающую мокрую дорожку.
— Нет, — ответил он.
— Тогда ты не осудишь меня. Я клянусь, что мы не вернемся сюда. Я тебя… — она хотела поблагодарить, но оборвала себя на полуслове. Глянула на Мериха так, что он понял: если он сейчас не уйдет, все полетит в Шио — Сархан, артефакты, они оба и несколько пустых нераскрытых смертей.
— Нам нельзя, — прошептала она, пожирая его взглядом. — Нельзя, желанный…
Мерих закрыл глаза и ощутил, как лицо заливает жаром. Эльмира, прекрасная, ненасытная, сладчайшая среди сладчайших… В этот самый миг он почувствовал ее — она не вынесла, подбежала, повисла на нем, и он прижал ее к себе что было сил. Неспособные остановиться, они осыпали и осыпали друг друга поцелуями.
— Отпусти, ясноликая… Дозволь мне уйти, иначе не миновать новой беды!
— Ступай, господин мой, береги себя, — всхлипнула Эльмира. — Пройди невредимо дорогою своей, да хранят тебя боги и заря вечерняя…
Когда Мерих, Марьям и остальные шерифы сбежали вниз, там уже собралась толпа, волнующаяся, ахающая и бурно спорящая о том, как мог ловкий, могучий и бесстрашный Сархан быть таким неосторожным.
Шерифы оттеснили зевак подалее, Мерих, чувствуя, как у него с каждым шагом тяжелеют ноги, подошел к лежащему и присел рядом. Марьям с каменным лицом встала подле него, положив руку на эфес меча.
— Ишь какая… — зашушукались в толпе. — Смотрит так, будто сама его сбросила! И не жалко ей ничуть!
Марьям подняла бровь и обвела болтунов выразительным взглядом. Толпа сразу же начала понемногу рассасываться — в конце концов, дел у всех было невпроворот, да и домочадцам теперь было что рассказать. Кто-то уходил в слезах, кто-то — в тягостном молчании, кто-то — в лихорадочном возбуждении…
Сархан лежал на боку. Он не шевелился и не дышал, и от этого зрелища Мериху было больно. Нетрудно ненавидеть врага, когда он жив, нетрудно проклинать, зная, что он погиб, и желать ему возродиться в Шио. Не так уж трудно даже убить его в поединке — в азарте боя, лицом к лицу с чужой яростью, под звон клинков невозможно ни бояться, ни жалеть, ни давать волю сомнениям. Совсем иное — смотреть на врага не просто поверженного, но погибшего по собственной воле, да еще так чудовищно, распростертого на камнях, и понимать, что ничего уже не исправить.
Мерих немало видел мертвых и понял, что еще тревожит его: он узнавал лежащего и не узнавал одновременно. Минуту назад его преступный начальник был жив, и память хранила совсем другого Сархана — резкого, вечно взбудораженного, все время куда-то рвущегося, пребывающего в дурном настроении, постоянно обуреваемого похотью, которую он не мог ни скрыть, ни подавить в себе и выплескивал, затаскивая тех, кто зависел от его воли, в углы потемнее. Там он яростно выговаривал им за провинности, а сам наслаждался близостью чужих теплых тел и упивался властью…
Мерих презирал его — за это болезненное властолюбие, за жестокость, за мелочную придирчивость к тем, кто приносил себя в жертву охранению закона и порядка в Аль-Бетиле. «Все должно быть правильно, Мерих! — кричал Сархан в приступе злобы. — Все должно быть так, как принято, как решили мы сами однажды! Вы дураки, если не понимаете этого!» — но сам никаких правил не блюл и впадал в ярость каждый раз, когда ему об этом напоминали.
Он терпеть не мог Мериха — за открытое холодное недовольство, за отсутствие страха во взгляде, за то, что тот, не слушая его воплей, просто уходил на рассвете или на закате солнца и делал свое дело, как умел. Вместе с Бекимом и Марьям чаще других раскрывал преступные замыслы или темные дела, а уж если подключался Шерага… Вот кого Сархан ненавидел даже сильнее, чем Мериха. С Шерагой все охотно водили компанию, он был еще молод, красив, не скрывал своих успехов в любовных делах и не очень-то позволял влиятельным, но нежеланным мужам дышать себе в уста. А еще он был на дружеской ноге с Мерихом. Все это вызывало бешенство Сархана и однажды должно было вылиться на голову Шераги…
Вылилось. Но сейчас перед Мерихом, неловко подвернув под себя руку, лежал на камнях словно бы не Сархан, а кто-то иной — тихий, безмолвный, неподвижный, и едва заметный ветерок трогал его легкий голубой кафтан, который он так и не застегнул. Время будто замерло, когда Мерих увидел это, и ему стоило немалых усилий подняться, подойти с другой стороны, заглянуть в застывшее лицо и осторожно коснуться еще горячей шеи в попытке ощутить биение пульса.
Сархан погиб. Глаза его были закрыты, и если бы не страдальчески разомкнутые губы, он казался бы безмятежно спокойным, каким никогда не был при жизни. Не было крови, почти уцелело одеяние, и даже тюрбан остался на месте, лишь золотые подвески рассыпались и поблескивали тут и там на пыльных камнях. Мерих сразу вспомнил о Скорпионе — и снова забыл, увидев на щеке Сархана подсыхающую мокрую дорожку.
Страница 20 из 73
