Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7818
Порой они разговаривали часами и спустя малое время были на ты и почти на равных. Почти — Мерих всегда, в отличие от тех, кого искренне считал наглецами, знал свое место.
Он более ни в чем не нуждался. Продолжал делать важное дело, а с того дня, как архонт обратил его, стал носить поверх своего нового одеяния черные доспехи с символами богини. В городе Мериха знали и боялись — слишком уж зловеще выглядел теперь тот, кого еще недавно привечали как героя: могучее тело начало постепенно высыхать, лицо исхудало и сделалось землистым, к сетке шрамов добавились жутковатые татуировки вокруг провалившихся глаз, означающие, что он неусыпно бдит, храня порядок во славу Асхи… Когда он появлялся в Башне правосудия, перед ним расступались и отодвигались подалее — иные с уважением, но большинство — со страхом и брезгливостью. За его спиною постоянно шептались и указывали на него пальцем.
Ему было все равно.
Сархан спит. Он видит сны, и картины, являющиеся ему, так ярки, словно все происходит наяву.
Аль-Бетиль, большой, пыльный и душный. Башня правосудия. Аккуратные покои, где всегда царит порядок — всегда, кроме тех несчастливых дней, когда Сархан не может проснуться сам и его будят слуги. Разбитый, измученный, будто его терзали демоны, старший шериф, с трудом открыв глаза и — порой не без помощи — поднявшись, в изумлении обнаруживает, что его обычно опрятная постель разворочена, подушки сброшены на пол, что у него совсем нет сил, а во рту пена и привкус крови. «Уж не вампир ли я? — в ужасе думает он. — Но почему, во имя ада, я ничего этого не помню?» Голова у него болит, и слабость преследует его еще много часов. Он старается никуда не ходить, отсидеться у окна в зале собраний, глядя с высоты на городскую суету и подставляя лицо теплому ветру.
Однажды ему везет: как раз в такой дурной день его людям удается задержать вора с мешком — целым мешком! — драгоценных реликвий. Вора сажают в темницу, а мешок шерифы с гордостью приносят Сархану. Он сдержанно хвалит своих подопечных — бывают же молодцами, когда хотят! Ему даже становится немного легче, и он хочет сам составить опись добычи. Его мальчишкам — так их порой называет Сархан, хотя иные мальчишки давно разменяли пятый десяток, — изучать реликвии в толпе среди уличной пыли, конечно, несподручно, впрочем, он уверен, что по пути в Башню правосудия ничего не пропало. Он прилюдно пересчитывает дорогие вещицы, раскладывает их перед собою, вооружается пером и книгой с печатями и требует призвать к нему Марьям и Мериха, дабы они засвидетельствовали его честность в таком ответственном деле. Марьям — доверенный человек Сархана, но Мерих — его главный неприятель, вряд ли кто-то заподозрит их в сговоре друг с другом и присвоении чужого добра.
Оставшись один, Сархан растерянно смотрит на сокровища. Они явно представляют большую ценность, но какова она в точности? Какие из этих предметов магические, какие — нет, и кому они могли принадлежать? Несколько знатных горожан заявляли о краже артефактов, но в мешке вора вещей больше, гораздо больше. Как бы кто-нибудь из жалобщиков вместе с собственным имуществом, счастливо найденным, не прихватил того, чем никогда не владел! Эх, если бы Сархан разбирался в этих вопросах тоньше… В другое время он непременно что-нибудь придумал бы, но его мучит головная боль, и он совсем не понимает, что ему делать.
В зал собраний входит Марьям. Сархан бодрится, притворяясь, что с ним все в порядке, а сам украдкой разглядывает ее: толковая деваха, хорошая, да и собой ладная — крепко сбитая, глазастая, грудастая… И полюбоваться всякому мужу приятно, и потрогать. Во взоре огонечек — знать, и еще кое-где у нее горит. Отчего бы не позвать ее к себе на ночь, не позабавиться вдвоем? Уж старшему-то, своему заступнику, она не откажет. Сархан пытается представить, каково это — всласть помять Марьям, бойкую, жаркую, и разочарованно вздыхает — нет, не то. Любой шериф был бы счастлив заполучить ее хоть на часок-другой, но не он. Не он… Причины есть, и первая среди них та, что его тошнит от баб.
У Сархана острый глаз, тонкий слух и звериный нюх. Он наперечет знает среди своих людей всех, кто шляется по девкам, чует по запаху — от них по возвращении разит так, что Сархана мутит. Он ненавидит их, любителей бабьего мяса, а они поутру стараются не попадаться ему — понимают, что добра не будет: Сархан прижмет в углу, от отвращения передернется и с издевкой спросит:
— Опять до свету масло сбивал? Что ты за шериф, когда у тебя в штанах не держится?!
Сам Сархан жеребец породистый — белозубый, темноглазый, мускулистый. Не зря он главный в Башне правосудия — он упорен и безжалостен, у него тяжелая рука и бесстрашное сердце. Он не боится ничего — ни темноты, ни высоты, ни наставленного на него оружия, ни норовистых скакунов, ни ядовитых тварей пустыни.
Он более ни в чем не нуждался. Продолжал делать важное дело, а с того дня, как архонт обратил его, стал носить поверх своего нового одеяния черные доспехи с символами богини. В городе Мериха знали и боялись — слишком уж зловеще выглядел теперь тот, кого еще недавно привечали как героя: могучее тело начало постепенно высыхать, лицо исхудало и сделалось землистым, к сетке шрамов добавились жутковатые татуировки вокруг провалившихся глаз, означающие, что он неусыпно бдит, храня порядок во славу Асхи… Когда он появлялся в Башне правосудия, перед ним расступались и отодвигались подалее — иные с уважением, но большинство — со страхом и брезгливостью. За его спиною постоянно шептались и указывали на него пальцем.
Ему было все равно.
Часть II
I. ОдержимыйСархан спит. Он видит сны, и картины, являющиеся ему, так ярки, словно все происходит наяву.
Аль-Бетиль, большой, пыльный и душный. Башня правосудия. Аккуратные покои, где всегда царит порядок — всегда, кроме тех несчастливых дней, когда Сархан не может проснуться сам и его будят слуги. Разбитый, измученный, будто его терзали демоны, старший шериф, с трудом открыв глаза и — порой не без помощи — поднявшись, в изумлении обнаруживает, что его обычно опрятная постель разворочена, подушки сброшены на пол, что у него совсем нет сил, а во рту пена и привкус крови. «Уж не вампир ли я? — в ужасе думает он. — Но почему, во имя ада, я ничего этого не помню?» Голова у него болит, и слабость преследует его еще много часов. Он старается никуда не ходить, отсидеться у окна в зале собраний, глядя с высоты на городскую суету и подставляя лицо теплому ветру.
Однажды ему везет: как раз в такой дурной день его людям удается задержать вора с мешком — целым мешком! — драгоценных реликвий. Вора сажают в темницу, а мешок шерифы с гордостью приносят Сархану. Он сдержанно хвалит своих подопечных — бывают же молодцами, когда хотят! Ему даже становится немного легче, и он хочет сам составить опись добычи. Его мальчишкам — так их порой называет Сархан, хотя иные мальчишки давно разменяли пятый десяток, — изучать реликвии в толпе среди уличной пыли, конечно, несподручно, впрочем, он уверен, что по пути в Башню правосудия ничего не пропало. Он прилюдно пересчитывает дорогие вещицы, раскладывает их перед собою, вооружается пером и книгой с печатями и требует призвать к нему Марьям и Мериха, дабы они засвидетельствовали его честность в таком ответственном деле. Марьям — доверенный человек Сархана, но Мерих — его главный неприятель, вряд ли кто-то заподозрит их в сговоре друг с другом и присвоении чужого добра.
Оставшись один, Сархан растерянно смотрит на сокровища. Они явно представляют большую ценность, но какова она в точности? Какие из этих предметов магические, какие — нет, и кому они могли принадлежать? Несколько знатных горожан заявляли о краже артефактов, но в мешке вора вещей больше, гораздо больше. Как бы кто-нибудь из жалобщиков вместе с собственным имуществом, счастливо найденным, не прихватил того, чем никогда не владел! Эх, если бы Сархан разбирался в этих вопросах тоньше… В другое время он непременно что-нибудь придумал бы, но его мучит головная боль, и он совсем не понимает, что ему делать.
В зал собраний входит Марьям. Сархан бодрится, притворяясь, что с ним все в порядке, а сам украдкой разглядывает ее: толковая деваха, хорошая, да и собой ладная — крепко сбитая, глазастая, грудастая… И полюбоваться всякому мужу приятно, и потрогать. Во взоре огонечек — знать, и еще кое-где у нее горит. Отчего бы не позвать ее к себе на ночь, не позабавиться вдвоем? Уж старшему-то, своему заступнику, она не откажет. Сархан пытается представить, каково это — всласть помять Марьям, бойкую, жаркую, и разочарованно вздыхает — нет, не то. Любой шериф был бы счастлив заполучить ее хоть на часок-другой, но не он. Не он… Причины есть, и первая среди них та, что его тошнит от баб.
У Сархана острый глаз, тонкий слух и звериный нюх. Он наперечет знает среди своих людей всех, кто шляется по девкам, чует по запаху — от них по возвращении разит так, что Сархана мутит. Он ненавидит их, любителей бабьего мяса, а они поутру стараются не попадаться ему — понимают, что добра не будет: Сархан прижмет в углу, от отвращения передернется и с издевкой спросит:
— Опять до свету масло сбивал? Что ты за шериф, когда у тебя в штанах не держится?!
Сам Сархан жеребец породистый — белозубый, темноглазый, мускулистый. Не зря он главный в Башне правосудия — он упорен и безжалостен, у него тяжелая рука и бесстрашное сердце. Он не боится ничего — ни темноты, ни высоты, ни наставленного на него оружия, ни норовистых скакунов, ни ядовитых тварей пустыни.
Страница 36 из 73
