Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7822
Когда он возвращается, его ждут осоловевший умиротворенный Сархан — уже без пояса, по-домашнему — и опустевшее блюдо с россыпью крошек.
Мельхису достается не только за полноту, избалованность и любовь к сладостям, но и за ненужную, по мнению Сархана, роскошь («Ты совсем не знаешь счету своим деньгам, Мели!» — говорит он, с удовольствием валяясь на подушках, обтянутых дорогой материей, поедая фрукты с золоченого подноса и рассматривая потолок с причудливой росписью; ему очень и очень хорошо), и за расточительство, особенно за траты на других («Ты думаешь, эти сиротки тебя вспомнят, Мели? Забудут, как только насытятся!»), и за беспорядок («Твои люди не способны ровно положить ковры, да, Мели?!»), и за вино, которое ему привозят издалека и которое он временами предлагает Сархану («Мели, дурак, что это за гадость?! Ты хотел меня отравить?!» — кричит тот, впервые попробовав кислое пойло; потом, правда, увлекается необычным вкусом и наслаждается приятной расслабленностью), и за кальян с ароматной, слегка дурманящей травой. Когда Мельхис курит, он становится задумчивым и медлительным, да и вообще это действо в его исполнении отчего-то выглядит ужасно непристойно, настолько непристойно, что у Сархана сводит живот, а к щекам приливает кровь. Впрочем, он шпыняет Мельхиса больше для виду — не хватало еще, чтобы толстяк вообразил себе невесть что. Можно подумать, главному шерифу Аль-Бетиля не с кем дружить, кроме купчишки с порочным ртом! Нет, дружить-то с ним как раз можно, он многое повидал, умеет держать разговор, красочно рассказывает обо всяких диковинках и все время нахваливает Сархана — за силу, за смелость, за решимость, откровенно любуется им и невольно вздыхает.
Сархан в ответ на его доброту частенько намекает, кто в Аль-Бетиле может особенно остро нуждаться в услугах такого человека, как Мели.
— У библиотекаря стащили волшебный браслет, знаешь?
— Да что ты! — Мельхис всплескивает руками. — Браслет молний?! Вот несчастье! С ним господин библиотекарь хотя бы не опасался ночных грабителей… Как жаль!
— Ничуть не жаль жадного старого хрыча. Мы предлагали ему охрану, а он поскупился — мол, без вас, громил, обойдусь, всю библиотеку разнесете… Вот и обошелся. Может, продашь ему замену?
— Знал бы, где взять, продал бы, — вздыхает Мельхис. — Такие вещи — большая редкость, мой дорогой…
Сархан, ухмыляясь, вытаскивает из потайного кармана переливающийся всеми цветами тяжелый браслет:
— Подойдет?
Глаза Мельхиса становятся почти круглыми:
— Ты… Как?! Где ты взял его?!
— Мои мальчишки уже нашли вора, — подмигивает Сархан. — Не поверишь, из приличной семьи. Схватили у скупщика еще вчера, но старой библиотечной крысе об этом знать совсем не обязательно. Действуй, Мели! А прибыль пополам.
— Ты что, Сархан! — Мельхис в ужасе воздевает руки. — Ты предлагаешь мне продать ему его же артефакт?! Это же бесчестно, как можно!
Сархан хохочет во все горло — поверил, остолоп! Мели некоторое время смотрит на него с недоумением, а потом тоже разражается смехом:
— Ты негодник, Сур, но дерзость твоих идей бесподобна! Уйдешь с поста — клянусь богами, уже ради одного этого я найму тебя!
«Клянусь богами»… Толстяк еще и суеверен — все время поминает этих богов. Порой он раздражает Сархана немыслимо и вообще чем-то постоянно его беспокоит, хотя старший шериф и сам не знает, что так тревожит его в Мельхисе. Не отталкивает, а именно тревожит, царапает душу изнутри. Он не понимает, почему, твердо решив не ходить больше к жирному слащавому Мели, снова идет — ноги сами несут его в дом за каменной оградой. Снова и снова слушает голос Мельхиса, снова смотрит, как он курит, спускается по лестнице, всплескивает руками, что-то жует, перебирает артефакты, непроизвольно поглаживает подушку, когда Сархан рядом… Часто между ними происходит безмолвная игра: несколько мгновений они пристально смотрят друг на друга, а потом кто-нибудь из них опускает глаза — и тут же снова ищет ответного взгляда. Сархану неведомо, что в это время ощущает Мели, да ему это и неинтересно — у него слишком щекочет в груди, чтобы он мог думать о ком-то еще.
Сархану трудно. Ему стыдно, обидно так зависеть от толстого купца, а в довершение всего в его сердце впервые за многие годы проникает страх: вдруг по какому-нибудь капризу Мели все закончится? Он решает прервать эти глупости сам — ведет себя все более развязно и жестоко, обзывает Мельхиса, говорит с ним пренебрежительно, даже за помощь уже не благодарит. Когда видит по лицу приятеля, что тот расстроен и растерян, что Мели разочаровывается, не получая за свое гостеприимство барышей, он злорадствует и будто вот-вот освободится из ловушки, в которую неведомо как попался. Но Мельхис, оскорбленный в лучших чувствах, встречает его все сдержаннее и прохладнее, и Сархан понимает: еще немного — и он потеряет эту неясно чем дорогую для него дружбу, а резные ворота закроются перед ним навсегда.
Мельхису достается не только за полноту, избалованность и любовь к сладостям, но и за ненужную, по мнению Сархана, роскошь («Ты совсем не знаешь счету своим деньгам, Мели!» — говорит он, с удовольствием валяясь на подушках, обтянутых дорогой материей, поедая фрукты с золоченого подноса и рассматривая потолок с причудливой росписью; ему очень и очень хорошо), и за расточительство, особенно за траты на других («Ты думаешь, эти сиротки тебя вспомнят, Мели? Забудут, как только насытятся!»), и за беспорядок («Твои люди не способны ровно положить ковры, да, Мели?!»), и за вино, которое ему привозят издалека и которое он временами предлагает Сархану («Мели, дурак, что это за гадость?! Ты хотел меня отравить?!» — кричит тот, впервые попробовав кислое пойло; потом, правда, увлекается необычным вкусом и наслаждается приятной расслабленностью), и за кальян с ароматной, слегка дурманящей травой. Когда Мельхис курит, он становится задумчивым и медлительным, да и вообще это действо в его исполнении отчего-то выглядит ужасно непристойно, настолько непристойно, что у Сархана сводит живот, а к щекам приливает кровь. Впрочем, он шпыняет Мельхиса больше для виду — не хватало еще, чтобы толстяк вообразил себе невесть что. Можно подумать, главному шерифу Аль-Бетиля не с кем дружить, кроме купчишки с порочным ртом! Нет, дружить-то с ним как раз можно, он многое повидал, умеет держать разговор, красочно рассказывает обо всяких диковинках и все время нахваливает Сархана — за силу, за смелость, за решимость, откровенно любуется им и невольно вздыхает.
Сархан в ответ на его доброту частенько намекает, кто в Аль-Бетиле может особенно остро нуждаться в услугах такого человека, как Мели.
— У библиотекаря стащили волшебный браслет, знаешь?
— Да что ты! — Мельхис всплескивает руками. — Браслет молний?! Вот несчастье! С ним господин библиотекарь хотя бы не опасался ночных грабителей… Как жаль!
— Ничуть не жаль жадного старого хрыча. Мы предлагали ему охрану, а он поскупился — мол, без вас, громил, обойдусь, всю библиотеку разнесете… Вот и обошелся. Может, продашь ему замену?
— Знал бы, где взять, продал бы, — вздыхает Мельхис. — Такие вещи — большая редкость, мой дорогой…
Сархан, ухмыляясь, вытаскивает из потайного кармана переливающийся всеми цветами тяжелый браслет:
— Подойдет?
Глаза Мельхиса становятся почти круглыми:
— Ты… Как?! Где ты взял его?!
— Мои мальчишки уже нашли вора, — подмигивает Сархан. — Не поверишь, из приличной семьи. Схватили у скупщика еще вчера, но старой библиотечной крысе об этом знать совсем не обязательно. Действуй, Мели! А прибыль пополам.
— Ты что, Сархан! — Мельхис в ужасе воздевает руки. — Ты предлагаешь мне продать ему его же артефакт?! Это же бесчестно, как можно!
Сархан хохочет во все горло — поверил, остолоп! Мели некоторое время смотрит на него с недоумением, а потом тоже разражается смехом:
— Ты негодник, Сур, но дерзость твоих идей бесподобна! Уйдешь с поста — клянусь богами, уже ради одного этого я найму тебя!
«Клянусь богами»… Толстяк еще и суеверен — все время поминает этих богов. Порой он раздражает Сархана немыслимо и вообще чем-то постоянно его беспокоит, хотя старший шериф и сам не знает, что так тревожит его в Мельхисе. Не отталкивает, а именно тревожит, царапает душу изнутри. Он не понимает, почему, твердо решив не ходить больше к жирному слащавому Мели, снова идет — ноги сами несут его в дом за каменной оградой. Снова и снова слушает голос Мельхиса, снова смотрит, как он курит, спускается по лестнице, всплескивает руками, что-то жует, перебирает артефакты, непроизвольно поглаживает подушку, когда Сархан рядом… Часто между ними происходит безмолвная игра: несколько мгновений они пристально смотрят друг на друга, а потом кто-нибудь из них опускает глаза — и тут же снова ищет ответного взгляда. Сархану неведомо, что в это время ощущает Мели, да ему это и неинтересно — у него слишком щекочет в груди, чтобы он мог думать о ком-то еще.
Сархану трудно. Ему стыдно, обидно так зависеть от толстого купца, а в довершение всего в его сердце впервые за многие годы проникает страх: вдруг по какому-нибудь капризу Мели все закончится? Он решает прервать эти глупости сам — ведет себя все более развязно и жестоко, обзывает Мельхиса, говорит с ним пренебрежительно, даже за помощь уже не благодарит. Когда видит по лицу приятеля, что тот расстроен и растерян, что Мели разочаровывается, не получая за свое гостеприимство барышей, он злорадствует и будто вот-вот освободится из ловушки, в которую неведомо как попался. Но Мельхис, оскорбленный в лучших чувствах, встречает его все сдержаннее и прохладнее, и Сархан понимает: еще немного — и он потеряет эту неясно чем дорогую для него дружбу, а резные ворота закроются перед ним навсегда.
Страница 40 из 73
