Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7823
Понимает — и сам же пытается вернуть былое расположение Мели: неловко шутит, бранит и корит себя, рассказывает, как в Аль-Бетиле теперь неспокойно и сколько сил уходит на поддержание порядка… Даже приносит извинения.
Конечно же, наивный Мели его прощает, а Сархан снова мучится: и почему ему небезразлично, что подумает о нем этот жирный боров?! Ведь он старший шериф, а не какой-то мальчишка! Вроде того тощего, с серьгами в ушах, который, подавая им угощение, смотрит на Мельхиса не с покорностью, а с лукавством и держится совсем, совсем не так, как пристало слуге! Еще и сам Мели улыбается этому ничтожеству многозначительно и милостиво, словно их связывает какая-то тайна, а тот и рад! Глаза у него сверкают, он пытается удержаться от ответной двусмысленной улыбки — и не может… Неужто жалкий раб смеет алкать хозяйского тела?! Или они уже были под одним покрывалом?! И не единожды, если Мели так повелел?
Сархан никогда не видел его наложницу, но давно догадался, что она не единственная пользуется покровительством толстяка и что чувства Мели чаще принадлежат вовсе не бабам. Мельхис не любит их так же, как и он сам, да и не скрывает этого от Сархана, и зачем, спрашивается, ему эта самая… Эльмира, что ли? Но во имя ада, какое ему-то до этого дело?! Не хватало еще, чтобы разжиревший торгаш возомнил, будто сам главный шериф Аль-Бетиля ревнует его или, чего доброго, готов под него подстелиться! Или залезть на него, неважно. Главное, чтобы не забрал ничего такого в голову — ведь это же полная чушь…
Он как ни в чем не бывало приходит к Мели, и даже не каждый день, теперь они встречаются чаще по делу, а не просто так, но чем упорнее пытается отдалиться Сархан, тем хуже у него дела. Он становится рассеянным и злым, срывается на шерифов. Допросы пленных доводят его до бешенства, он страшно кричит, порой пытается ударить кого-нибудь из них — разумеется, ему не жалко эту уличную мразь! Он угрожает им охотничьим ножом, с которым почти никогда не расстается, и это действует. Действует! Все трепещут, все его уважают, с ним не осмеливаются спорить. Шерифы замечают неладное, но ничего не говорят, просто стараются не оставлять его с преступниками наедине. Сархану это на руку — пусть боятся. Пусть все боятся его! Никто не посмеет ничего заподозрить, никто не посмеет ничего сказать, если узнает. Никто не посмеет перейти ему дорогу…
Мели начинает сниться ему, мучит теперь даже ночью, да и днем Сархан все время вспоминает руку в перстнях, вычерчивающую на алой подушке невидимые узоры — нежно, неторопливо; теплые пальцы, коснувшиеся его губ тогда, с этими сластями… Каждый раз, каждый проклятый раз у него заходится сердце! Он усердно старается выкинуть из головы торгаша с его ласкающими жестами, розовым ртом и нескромным, очень нескромным взором, но ничего не получается. Он готов возненавидеть не только воров и соперников (разумеется, соперников за место главного в Башне правосудия, каких же еще!), но и Мели — ну почему, почему он не может приятельствовать просто так? Почему все время пытается угодить? Почему прощает резкие, грубые слова и поступки, которые должны были его оттолкнуть, показать ему, как опасно шутить с самим старшим шерифом, и заставить покориться? Почему он до сих пор говорит Сархану, какой тот красивый? Почему любовно рассматривает его мощные плечи? Почему садится так близко, что Сархан ощущает своим чутким носом его тонкий, едва уловимый запах? Сархан делает все возможное, чтобы ни о чем не думать — ни о дерзком слуге, ни о других шерифах — еще сильнее, еще красивее и моложе, чем он сам, ведь его толстячок может с ними где-нибудь повстречаться…
Да пусть распутный Мельхис толчет всех, кого хочет, не его, Сархана, забота! Но едва эта мысль проникает в его разум, как начинается нечто жуткое — он поневоле воображает то, что приводит его в ужас и одновременно заставляет сотрясаться от противоестественного, болезненного вожделения: Мельхиса с тем паршивым рабом; Мельхиса с Эльмирой, с которой Сархан даже не знаком; Мельхиса, наслаждающегося откровенной, предельно непристойной сценой, которую разыгрывают перед ним юные прислужники, готовые на все, чтобы и дальше жить в роскошном доме и питаться с господской кухни; Мельхиса, который курит свой кальян и не понимает, что это неприлично, это Ургаш знает на что похоже… Подобного Сархан уж точно не хочет представлять — он ведь не так развращен, как все остальные, — но все равно представляет, да еще и видит коленопреклоненного Мельхиса не перед кем-нибудь, а перед собой — и неожиданно его чуть не сбивает с ног адовое, чудовищной силы желание. Эта картина настигает его в зале собраний, при шерифах, и он вынужден оставить их, чтобы немного отдышаться и прийти в себя. Ему не стыдно и не страшно, но это невыносимо, надо покончить, покончить с этим…
Он является к Мельхису, чтобы поговорить начистоту. О чем и как, он не знает. Можно оборвать Мели, когда из него в очередной раз полезут признания, или сказать что-нибудь такое же в ответ и поглядеть, что сделает толстяк.
Конечно же, наивный Мели его прощает, а Сархан снова мучится: и почему ему небезразлично, что подумает о нем этот жирный боров?! Ведь он старший шериф, а не какой-то мальчишка! Вроде того тощего, с серьгами в ушах, который, подавая им угощение, смотрит на Мельхиса не с покорностью, а с лукавством и держится совсем, совсем не так, как пристало слуге! Еще и сам Мели улыбается этому ничтожеству многозначительно и милостиво, словно их связывает какая-то тайна, а тот и рад! Глаза у него сверкают, он пытается удержаться от ответной двусмысленной улыбки — и не может… Неужто жалкий раб смеет алкать хозяйского тела?! Или они уже были под одним покрывалом?! И не единожды, если Мели так повелел?
Сархан никогда не видел его наложницу, но давно догадался, что она не единственная пользуется покровительством толстяка и что чувства Мели чаще принадлежат вовсе не бабам. Мельхис не любит их так же, как и он сам, да и не скрывает этого от Сархана, и зачем, спрашивается, ему эта самая… Эльмира, что ли? Но во имя ада, какое ему-то до этого дело?! Не хватало еще, чтобы разжиревший торгаш возомнил, будто сам главный шериф Аль-Бетиля ревнует его или, чего доброго, готов под него подстелиться! Или залезть на него, неважно. Главное, чтобы не забрал ничего такого в голову — ведь это же полная чушь…
Он как ни в чем не бывало приходит к Мели, и даже не каждый день, теперь они встречаются чаще по делу, а не просто так, но чем упорнее пытается отдалиться Сархан, тем хуже у него дела. Он становится рассеянным и злым, срывается на шерифов. Допросы пленных доводят его до бешенства, он страшно кричит, порой пытается ударить кого-нибудь из них — разумеется, ему не жалко эту уличную мразь! Он угрожает им охотничьим ножом, с которым почти никогда не расстается, и это действует. Действует! Все трепещут, все его уважают, с ним не осмеливаются спорить. Шерифы замечают неладное, но ничего не говорят, просто стараются не оставлять его с преступниками наедине. Сархану это на руку — пусть боятся. Пусть все боятся его! Никто не посмеет ничего заподозрить, никто не посмеет ничего сказать, если узнает. Никто не посмеет перейти ему дорогу…
Мели начинает сниться ему, мучит теперь даже ночью, да и днем Сархан все время вспоминает руку в перстнях, вычерчивающую на алой подушке невидимые узоры — нежно, неторопливо; теплые пальцы, коснувшиеся его губ тогда, с этими сластями… Каждый раз, каждый проклятый раз у него заходится сердце! Он усердно старается выкинуть из головы торгаша с его ласкающими жестами, розовым ртом и нескромным, очень нескромным взором, но ничего не получается. Он готов возненавидеть не только воров и соперников (разумеется, соперников за место главного в Башне правосудия, каких же еще!), но и Мели — ну почему, почему он не может приятельствовать просто так? Почему все время пытается угодить? Почему прощает резкие, грубые слова и поступки, которые должны были его оттолкнуть, показать ему, как опасно шутить с самим старшим шерифом, и заставить покориться? Почему он до сих пор говорит Сархану, какой тот красивый? Почему любовно рассматривает его мощные плечи? Почему садится так близко, что Сархан ощущает своим чутким носом его тонкий, едва уловимый запах? Сархан делает все возможное, чтобы ни о чем не думать — ни о дерзком слуге, ни о других шерифах — еще сильнее, еще красивее и моложе, чем он сам, ведь его толстячок может с ними где-нибудь повстречаться…
Да пусть распутный Мельхис толчет всех, кого хочет, не его, Сархана, забота! Но едва эта мысль проникает в его разум, как начинается нечто жуткое — он поневоле воображает то, что приводит его в ужас и одновременно заставляет сотрясаться от противоестественного, болезненного вожделения: Мельхиса с тем паршивым рабом; Мельхиса с Эльмирой, с которой Сархан даже не знаком; Мельхиса, наслаждающегося откровенной, предельно непристойной сценой, которую разыгрывают перед ним юные прислужники, готовые на все, чтобы и дальше жить в роскошном доме и питаться с господской кухни; Мельхиса, который курит свой кальян и не понимает, что это неприлично, это Ургаш знает на что похоже… Подобного Сархан уж точно не хочет представлять — он ведь не так развращен, как все остальные, — но все равно представляет, да еще и видит коленопреклоненного Мельхиса не перед кем-нибудь, а перед собой — и неожиданно его чуть не сбивает с ног адовое, чудовищной силы желание. Эта картина настигает его в зале собраний, при шерифах, и он вынужден оставить их, чтобы немного отдышаться и прийти в себя. Ему не стыдно и не страшно, но это невыносимо, надо покончить, покончить с этим…
Он является к Мельхису, чтобы поговорить начистоту. О чем и как, он не знает. Можно оборвать Мели, когда из него в очередной раз полезут признания, или сказать что-нибудь такое же в ответ и поглядеть, что сделает толстяк.
Страница 41 из 73
