Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7825
Мели, вкладывающий меч в ножны, надолго остается перед его глазами, вспоминается и ночью, когда шериф с трудом засыпает, тиская подушку.
На следующий день ему удается справиться с собой. Он решает сделать вид, что ничего не происходит и все по-прежнему, но когда является в дом за каменной оградой, ему говорят: «Хозяин отдыхает». Сархан, ничего более не слушая, без спросу идет в личные покои Мельхиса, где тот проводит ночи. Мели в легком, не для улицы, халате курит прямо там. Снова курит, все так же непристойно… В покоях дымно, душно, все пропитано той самой травой и запахом Мельхиса, и Сархан окончательно теряет голову. Он плохо соображает, что говорит, и еще хуже соображает, что делает. Кажется, что-то жестокое, но он не может иначе, он не в силах больше терпеть, да и Мельхис, судя по всему, не собирается притворяться. Когда они остаются вдвоем в ароматной дымке, все, о чем они так долго молчали, обнажается почти сразу, накрывает обоих, как буря…
Сархан не помнит, с чего все началось и как закончилось. Он не может в точности описать, как именно это было. Он помнит только ласки — те самые, которых он так желал, и еще какие-то другие, многие и многие, кажется, нежный Мели был везде одновременно… Он помнит теплые руки в перстнях, осторожно придерживающие его, содрогающегося всем телом; помнит сперва потаенное, постепенно нарастающее, а потом дичайшее, острейшее наслаждение и долгожданное чувство великой свободы, заставившее его кричать до хрипоты, вцепиться в умелого Мельхиса мертвой хваткой — и в свою очередь заполучить его, наконец-то подмять, придавить, прижать к себе изо всех сил, повторяя в безумии страсти только одно:
— Мой! Мой! Мой…
В Башню правосудия Сархан возвращается вечером, едва передвигая ноги, усталый, дрожащий и радостный. Аль-Бетиль вокруг него внезапно меняется, в нем появляются прекрасные здания, приветливые люди и тысячи возможностей. Здесь так тепло, все очень удобно устроено, и в этом городе есть Мели. Сархан идет и улыбается, и редкие прохожие смотрят на него без осуждения, несмотря на то что выражение его лица наверняка глупое, томное и выдает его… Хотя ему все равно. Он дышит полной грудью, жадно втягивает уличные запахи — они кажутся ему восхитительными, свежими, яркими, а еще к ним примешивается аромат Мели, оставшийся на нем.
В этот вечер Сархан необыкновенно милостив, искренне пытается быть праведным и снисходительным. Он приводит в порядок свои покои и накопившиеся за несколько дней дела, внимательно выслушивает и хвалит шерифов, благодарит за помощь Марьям, бросает свою флягу с водой молодой брюхатой воровке, плачущей от жажды, и даже Мериху, которого, дабы помучить, хотел отправить в дозор третью ночь подряд, говорит, что пошутил — нечего, мол, было дерзить, и велит ему отдыхать. Под конец, разобравшись с последними докладами, падает в постель и засыпает как убитый.
Наутро его тело слегка побаливает от вчерашнего усердия, но он честно встает раньше всех и к прибытию первых дозорных ждет на положенном месте, оживленный, бодрый и в высшей степени довольный судьбою. Он стоит в зале собраний у любимого окна и смотрит на просыпающийся Аль-Бетиль. На его губах играет улыбка, так похожая на улыбку Мели, который наверняка еще спит где-то там, в своем доме за каменной оградой. «О Мели, мой ненасытный Мели, вчера и ты был не в силах остановиться! Ты тоже, должно быть, немного перестарался», — подумав так, Сархан закусывает губу, чтобы не рассмеяться от смущения и наслаждения.
Днем он лично совершает обход окрестных улиц и, даже не вынув меча, задерживает воина, упившегося зельем забвения и гоняющегося с кинжалом за женой и дочерьми: услышав женский плач, грохот и мольбы о помощи, расталкивает собравшуюся толпу, врывается в дом, под приветственные крики вытаскивает оттуда весьма крепкого старика, который отчаянно сопротивляется, визжит и плюется, и отнимает у него оружие. К Сархану, привлеченные шумом, бегут еще несколько шерифов, и он благополучно сдает буяна им на руки. Жена и дочери старика просят для него милости, и Сархан обещает, что отец семейства будет отпущен, когда очнется, выслушает почтенного судью, подпишет необходимые обязательства и уплатит штраф. После этого он возвращается к себе и снова смотрит в окно, чувствуя, что наконец-то живет так, как хотел.
Вошедшая Марьям взирает на него ласково и понимающе. Сархан отвечает ей удивленным взглядом, а она объясняет:
— Отрадно, Сархан, видеть тебя счастливым! Ты как будто решил великую загадку или видел сон, сулящий вечную славу. Или любовь коснулась своим крылом твоего сердца…
И тут Сархан приходит в себя. Если уж Марьям начинает замечать, знать, дело плохо! Только теперь он понимает, что натворил вчера. Что натворили они оба с Мели… С Мельхисом. Сархан убеждает себя, что допустил серьезный промах, позволив торгашу не только притронуться к своему телу, но и повлиять на свой дух. Нет-нет, это нельзя. Это неправильно.
На следующий день ему удается справиться с собой. Он решает сделать вид, что ничего не происходит и все по-прежнему, но когда является в дом за каменной оградой, ему говорят: «Хозяин отдыхает». Сархан, ничего более не слушая, без спросу идет в личные покои Мельхиса, где тот проводит ночи. Мели в легком, не для улицы, халате курит прямо там. Снова курит, все так же непристойно… В покоях дымно, душно, все пропитано той самой травой и запахом Мельхиса, и Сархан окончательно теряет голову. Он плохо соображает, что говорит, и еще хуже соображает, что делает. Кажется, что-то жестокое, но он не может иначе, он не в силах больше терпеть, да и Мельхис, судя по всему, не собирается притворяться. Когда они остаются вдвоем в ароматной дымке, все, о чем они так долго молчали, обнажается почти сразу, накрывает обоих, как буря…
Сархан не помнит, с чего все началось и как закончилось. Он не может в точности описать, как именно это было. Он помнит только ласки — те самые, которых он так желал, и еще какие-то другие, многие и многие, кажется, нежный Мели был везде одновременно… Он помнит теплые руки в перстнях, осторожно придерживающие его, содрогающегося всем телом; помнит сперва потаенное, постепенно нарастающее, а потом дичайшее, острейшее наслаждение и долгожданное чувство великой свободы, заставившее его кричать до хрипоты, вцепиться в умелого Мельхиса мертвой хваткой — и в свою очередь заполучить его, наконец-то подмять, придавить, прижать к себе изо всех сил, повторяя в безумии страсти только одно:
— Мой! Мой! Мой…
В Башню правосудия Сархан возвращается вечером, едва передвигая ноги, усталый, дрожащий и радостный. Аль-Бетиль вокруг него внезапно меняется, в нем появляются прекрасные здания, приветливые люди и тысячи возможностей. Здесь так тепло, все очень удобно устроено, и в этом городе есть Мели. Сархан идет и улыбается, и редкие прохожие смотрят на него без осуждения, несмотря на то что выражение его лица наверняка глупое, томное и выдает его… Хотя ему все равно. Он дышит полной грудью, жадно втягивает уличные запахи — они кажутся ему восхитительными, свежими, яркими, а еще к ним примешивается аромат Мели, оставшийся на нем.
В этот вечер Сархан необыкновенно милостив, искренне пытается быть праведным и снисходительным. Он приводит в порядок свои покои и накопившиеся за несколько дней дела, внимательно выслушивает и хвалит шерифов, благодарит за помощь Марьям, бросает свою флягу с водой молодой брюхатой воровке, плачущей от жажды, и даже Мериху, которого, дабы помучить, хотел отправить в дозор третью ночь подряд, говорит, что пошутил — нечего, мол, было дерзить, и велит ему отдыхать. Под конец, разобравшись с последними докладами, падает в постель и засыпает как убитый.
Наутро его тело слегка побаливает от вчерашнего усердия, но он честно встает раньше всех и к прибытию первых дозорных ждет на положенном месте, оживленный, бодрый и в высшей степени довольный судьбою. Он стоит в зале собраний у любимого окна и смотрит на просыпающийся Аль-Бетиль. На его губах играет улыбка, так похожая на улыбку Мели, который наверняка еще спит где-то там, в своем доме за каменной оградой. «О Мели, мой ненасытный Мели, вчера и ты был не в силах остановиться! Ты тоже, должно быть, немного перестарался», — подумав так, Сархан закусывает губу, чтобы не рассмеяться от смущения и наслаждения.
Днем он лично совершает обход окрестных улиц и, даже не вынув меча, задерживает воина, упившегося зельем забвения и гоняющегося с кинжалом за женой и дочерьми: услышав женский плач, грохот и мольбы о помощи, расталкивает собравшуюся толпу, врывается в дом, под приветственные крики вытаскивает оттуда весьма крепкого старика, который отчаянно сопротивляется, визжит и плюется, и отнимает у него оружие. К Сархану, привлеченные шумом, бегут еще несколько шерифов, и он благополучно сдает буяна им на руки. Жена и дочери старика просят для него милости, и Сархан обещает, что отец семейства будет отпущен, когда очнется, выслушает почтенного судью, подпишет необходимые обязательства и уплатит штраф. После этого он возвращается к себе и снова смотрит в окно, чувствуя, что наконец-то живет так, как хотел.
Вошедшая Марьям взирает на него ласково и понимающе. Сархан отвечает ей удивленным взглядом, а она объясняет:
— Отрадно, Сархан, видеть тебя счастливым! Ты как будто решил великую загадку или видел сон, сулящий вечную славу. Или любовь коснулась своим крылом твоего сердца…
И тут Сархан приходит в себя. Если уж Марьям начинает замечать, знать, дело плохо! Только теперь он понимает, что натворил вчера. Что натворили они оба с Мели… С Мельхисом. Сархан убеждает себя, что допустил серьезный промах, позволив торгашу не только притронуться к своему телу, но и повлиять на свой дух. Нет-нет, это нельзя. Это неправильно.
Страница 43 из 73
