Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7828
А если все это — только низкая выходка, обман, затеянный ради мести?! А если, войдя, он обнаружит Мельхиса в объятиях Эльмиры или толпу рабов, которые станут над ним потешаться, а потом отдадут шерифам, его собственным мальчишкам, как вора, сказав, что он залез ночью в чужой дом? А если Мельхис, не простив обид, хочет вот так свести с ним счеты — предав позору? Сархан решает грудью встретить опасность, приготовиться к любой коварной и подлой уловке и с мечом в руках стоять за собственную честь до конца… Но ключ подходит. Охваченный гневом и нетерпением Сархан неслышно открывает замок и оказывается в доме.
Вокруг темно и тихо. Сархан помнит, где покои Мели — совсем рядом. Он на цыпочках идет к ним и поочередно воображает магическую преграду, крепкий засов, того самого слугу, спящего в хозяйской постели, Эльмиру, оседлавшую господина… Ему неловко, его переполняет злость — на дом, на Мели, на себя, на всех и вся. Он толкает двери спальни — они не заперты. Из покоев не доносится ни звука, и Сархан, решивший было ворваться туда и застать Мели с поличным, уговаривает себя повременить. Держа руку на мече, он делает первый осторожный шаг внутрь.
В комнате горит одинокая ночная лампа. В ее неровном свете Сархан видит ширмы, ковры и подушки, ларцы, изящные безделушки, кальян, кувшин воды, блюдо с фруктами, дорогие вазы (и зачем они Мельхису?), стопку книг, какие-то свитки, знакомые одежды, богатую мягкую постель… Полупрозрачный полог задернут, и шериф понимает: Мельхис давно спит. Один. Никто не возлежит с ним. Никто не караулит Сархана в засаде. Значит, Мельхис действительно ждал его?! Целый день… Целый проклятый день прошел впустую! С этой мыслью Сархан откладывает меч и запирает дверь.
Он еще никогда не раздевался так быстро. У него трясутся руки, и он никак не может совладать с собою…
Неслышно приблизившись к ложу, Сархан осторожно приподнимает полог и видит, что Мели — его Мели! — наг. От отчаяния и ярости у него начинает стучать в висках. Кто был здесь?! Кого толстяк успел призвать к себе вместо него?! Он, едва сдерживая бешенство, запрыгивает на край постели, склоняется над Мельхисом и по-звериному тянет носом. Однако его тонкий нюх не улавливает ничего чужого — Сархан чувствует лишь благовония, запахи пыльной ткани, фруктов и самого Мели. Этим чистюлей он может дышать бесконечно — к едва уловимому аромату холеной кожи примешиваются иные ноты, и Сархан различает их безошибочно: от Мели чуть-чуть пахнет мылом, чуть-чуть — дымом кальяна, чуть-чуть — пряными духами, чуть-чуть — маслом с какими-то нездешними травами и еще чуть-чуть потом — разумеется, совсем не так, как от шерифов, набегавшихся по крышам в жару…
Сархан не знает, что и почему этот запах делает с ним, но вся его злость мигом тает и уступает место странному острому чувству, похожему на предсмертную тоску и одновременно сладкому, как то памятное угощение, от которого невозможно было оторваться. Он тихо ложится рядом, слушая сонное дыхание Мели, и купец, погруженный в ночные грезы, кажется ему мирным, беззащитным и одиноким… Таким же одиноким, как и он сам.
— Не бросай меня, Мели, — говорит он в отчаянии, понимая, что Мельхис не слышит, — не покидай меня!
Осмелев, он придвигается ближе. Нависает над спящим, осторожно опускается сверху, прижимается к его животу и тяжело, надрывно вздыхает. Никто, даже сам Мели, не должен знать, что третьего дня Сархан, вот так соприкоснувшись с ним, едва не умер от пронзительного и теплого наслаждения, от того, каким нестерпимым стало то чувство, которое давно раздирает ему грудь…
И сейчас с ним происходит то же самое. Ему трудно дышать — все время хочется вдохнуть глубже, чем возможно. Он дрожит, ощущая одновременно упоение и душевную боль. Он поглаживает губы Мели, наслаждаясь их мягкостью, и испытывает жгучее удовольствие, понимая, что обожает этот порочный рот, жадный и неутомимый в откровенных ласках, обожает страстно. Почему, почему Сархан до сих пор, несмотря на две долгие и жаркие встречи, ни разу не поцеловал его?
Шериф наклоняется ниже, и происходит то, чего он и страшится, и очень желает: потревоженный Мели просыпается. Несколько мгновений он недоуменно смотрит на своего друга — Сархан за это время успевает раз пять провалиться в Шио от ужаса и стыда, — но потом, узнав его, меняется в лице.
— Это ты, моя любовь! Это ты! — восторженно шепчет он, обнимая Сархана. — А я тебя ждал, ждал… Видно, уснул. Но ты пришел, мой дорогой, ты все-таки пришел ко мне! — он улыбается, и глаза его светятся таким счастьем, что Сархан не может этого вынести.
Обняв Мели в ответ, он отворачивается и утыкается лицом в подушку. Мужчины не плачут. Шерифы — тем более. Даже когда у них разрывается сердце от… да от чего угодно. У Сархана сильная воля, жестокий нрав, он не станет, не пойдет у этого на поводу! Невольный всхлип, с которым он не успевает справиться, выдает его. Он откашливается, делая вид, что просто прочищает горло, но Мельхиса разве обманешь…
Вокруг темно и тихо. Сархан помнит, где покои Мели — совсем рядом. Он на цыпочках идет к ним и поочередно воображает магическую преграду, крепкий засов, того самого слугу, спящего в хозяйской постели, Эльмиру, оседлавшую господина… Ему неловко, его переполняет злость — на дом, на Мели, на себя, на всех и вся. Он толкает двери спальни — они не заперты. Из покоев не доносится ни звука, и Сархан, решивший было ворваться туда и застать Мели с поличным, уговаривает себя повременить. Держа руку на мече, он делает первый осторожный шаг внутрь.
В комнате горит одинокая ночная лампа. В ее неровном свете Сархан видит ширмы, ковры и подушки, ларцы, изящные безделушки, кальян, кувшин воды, блюдо с фруктами, дорогие вазы (и зачем они Мельхису?), стопку книг, какие-то свитки, знакомые одежды, богатую мягкую постель… Полупрозрачный полог задернут, и шериф понимает: Мельхис давно спит. Один. Никто не возлежит с ним. Никто не караулит Сархана в засаде. Значит, Мельхис действительно ждал его?! Целый день… Целый проклятый день прошел впустую! С этой мыслью Сархан откладывает меч и запирает дверь.
Он еще никогда не раздевался так быстро. У него трясутся руки, и он никак не может совладать с собою…
Неслышно приблизившись к ложу, Сархан осторожно приподнимает полог и видит, что Мели — его Мели! — наг. От отчаяния и ярости у него начинает стучать в висках. Кто был здесь?! Кого толстяк успел призвать к себе вместо него?! Он, едва сдерживая бешенство, запрыгивает на край постели, склоняется над Мельхисом и по-звериному тянет носом. Однако его тонкий нюх не улавливает ничего чужого — Сархан чувствует лишь благовония, запахи пыльной ткани, фруктов и самого Мели. Этим чистюлей он может дышать бесконечно — к едва уловимому аромату холеной кожи примешиваются иные ноты, и Сархан различает их безошибочно: от Мели чуть-чуть пахнет мылом, чуть-чуть — дымом кальяна, чуть-чуть — пряными духами, чуть-чуть — маслом с какими-то нездешними травами и еще чуть-чуть потом — разумеется, совсем не так, как от шерифов, набегавшихся по крышам в жару…
Сархан не знает, что и почему этот запах делает с ним, но вся его злость мигом тает и уступает место странному острому чувству, похожему на предсмертную тоску и одновременно сладкому, как то памятное угощение, от которого невозможно было оторваться. Он тихо ложится рядом, слушая сонное дыхание Мели, и купец, погруженный в ночные грезы, кажется ему мирным, беззащитным и одиноким… Таким же одиноким, как и он сам.
— Не бросай меня, Мели, — говорит он в отчаянии, понимая, что Мельхис не слышит, — не покидай меня!
Осмелев, он придвигается ближе. Нависает над спящим, осторожно опускается сверху, прижимается к его животу и тяжело, надрывно вздыхает. Никто, даже сам Мели, не должен знать, что третьего дня Сархан, вот так соприкоснувшись с ним, едва не умер от пронзительного и теплого наслаждения, от того, каким нестерпимым стало то чувство, которое давно раздирает ему грудь…
И сейчас с ним происходит то же самое. Ему трудно дышать — все время хочется вдохнуть глубже, чем возможно. Он дрожит, ощущая одновременно упоение и душевную боль. Он поглаживает губы Мели, наслаждаясь их мягкостью, и испытывает жгучее удовольствие, понимая, что обожает этот порочный рот, жадный и неутомимый в откровенных ласках, обожает страстно. Почему, почему Сархан до сих пор, несмотря на две долгие и жаркие встречи, ни разу не поцеловал его?
Шериф наклоняется ниже, и происходит то, чего он и страшится, и очень желает: потревоженный Мели просыпается. Несколько мгновений он недоуменно смотрит на своего друга — Сархан за это время успевает раз пять провалиться в Шио от ужаса и стыда, — но потом, узнав его, меняется в лице.
— Это ты, моя любовь! Это ты! — восторженно шепчет он, обнимая Сархана. — А я тебя ждал, ждал… Видно, уснул. Но ты пришел, мой дорогой, ты все-таки пришел ко мне! — он улыбается, и глаза его светятся таким счастьем, что Сархан не может этого вынести.
Обняв Мели в ответ, он отворачивается и утыкается лицом в подушку. Мужчины не плачут. Шерифы — тем более. Даже когда у них разрывается сердце от… да от чего угодно. У Сархана сильная воля, жестокий нрав, он не станет, не пойдет у этого на поводу! Невольный всхлип, с которым он не успевает справиться, выдает его. Он откашливается, делая вид, что просто прочищает горло, но Мельхиса разве обманешь…
Страница 46 из 73
