Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7829
— Ну что ты, мой дорогой, что ты, — растроганно шепчет тот, притягивая к себе Сархана, прижимается лицом к его щеке, и на ресницах Мели шериф чувствует влагу, — я тоже безумно люблю тебя! Я знаю, как ты одинок и как устал от этого. Я и сам устал быть один среди лживых женщин, продажных юношей и фальшивых друзей, покупать чужую любезность, улыбаться, когда мне горько. Но теперь все переменится, моя любовь. Ведь мы наконец-то вместе, и теперь все обязательно, слышишь, обязательно будет хорошо…
Сархан испуганно вздрагивает от этого «тоже», но потом душа его становится тихой, совсем безмолвной. Он закрывает глаза и снова тяжко вздыхает, как вернувшийся домой путник, утомленный долгой дорогой. Мели осторожно расплетает ему косу, пропускает меж пальцев темные волосы, ласково гладит шерифа по затылку. Сархан, решившись повернуться, смотрит на его мягкие уста и робко, точно безусый отрок, тайком лобызающий соседскую девчонку, прикасается к ним губами. Он не умеет целоваться, но Мели с радостью ему помогает, и вскоре их упоительные поцелуи становятся призывными, неудержимыми, длятся и длятся бесконечно. А у Сархана несмотря на отчаянную страсть не получается унять глупые, неуместные, ненужные слезы. Он никогда не видел, как одичавшая река прорывает плотину, но теперь способен понять, на что это похоже…
Ненадолго насытившись телом и любовью Мели, он спит. Озябший Мельхис, подрагивая, натягивает на себя покрывало. Сархан, почуявший что-то сквозь сон, прижимается к нему и крепко обнимает, пытаясь обогреть, — кожа у старшего шерифа всегда горяча, будто его постоянно мучит жар. Мельхис в полудреме благодарно поглаживает его руку, а Сархан вдруг просыпается.
— Терпеть не могу баб, — говорит он, не открывая глаз. — Все они или …, или дуры, или стервы, как наша Марьям. И разит от них страшно. А вот будь ты бабой, Мели, клянусь, я бы посватался к тебе. Плевать мне на приданое — ты слишком хорош, чтобы оставаться на свободе, — и так же внезапно засыпает снова, оставив изумленного Мельхиса наедине с этим неожиданным откровением.
Он уходит затемно — ему нужно незаметно вернуться в Башню правосудия и успеть сделать это до первых рассветных докладов. А главное, никто не должен увидеть его опухшие, покрасневшие от долгого плача глаза.
«Мой тигр» — так называет старшего шерифа Мельхис. Если у Сархана не самое отвратное настроение, он подыгрывает — сладострастно урчит и кусается. Но порой то, что говорит Мели, заставляет его краснеть, вот как сейчас. Хорошо, что это почти незаметно…
Сархан, только что заглянувший в гости и притворяющийся, что не чувствует стремительно нарастающего желания, с деланным раздражением отмахивается от игривого Мельхиса:
— Оставь, Мели. Как тебе не стыдно! Что ты плетешь…
Мельхис обнимает сидящего на постели Сархана сзади и вкрадчиво мурлычет, целуя его в щеку:
— Ты, мой шериф, как неприступная крепость. Тебя можно осаждать бесконечно, можно штурмовать — и никогда не победить.
Сархан покровительственно кивает — всё так, а Мельхис, прижимаясь теснее, знай себе шепчет ему на ухо:
— Но в любой крепости, даже самой надежной, есть потайной ход. Стоит найти его, чтобы проникнуть в нее и овладеть ею, правда, мой дорогой? Хотя для этого нужна решимость и твердость намерений. Большая твердость…
— Мельхис! — Сархан против воли ухмыляется. — Прекрати!
Но тот не прекращает — ему нравится, что старший шериф буквально, даже чересчур буквально понимает его намеки. У него бешено бьется сердце — Сархан чувствует это. Он хватает смеющегося Мельхиса в охапку, подминает под себя и впивается в теплые уста, вынуждая друга замолчать, но тот даже в поцелуе умудряется бесстыдничать, неприкрыто соблазняя его. Твердость намерений обоих не вызывает сомнений, ощущается даже сквозь одежды. Сархан рычит, сжимая могучими ладонями бледные гладкие ручки Мели. «Я тебе устрою, развратник», — злорадно думает он, но сам понимает: это еще кто кому устроит…
Он приходит в Башню правосудия под вечер, усмехающийся и благодушный. Даже столкнувшись нос к носу с возвращающимся от баб — а откуда еще! — Шерагой, он ничего не говорит, только многозначительно вздыхает, закатив глаза, а ночь его проходит благополучно: проснувшись, он полон сил, его постель в порядке, и подушки на месте.
Но так бывает не всегда. Часто, когда Сархан как бы по делу — а порой и правда по делу — посещает дом Мельхиса днем, его ждет разочарование: Мели уже кого-то принимает — это всегда важные гости, притом такие, которых скоро не выставишь. Извинившись перед ними, купец на минуту выбегает к Сархану:
— Старший шериф, как я рад! Прошу пожаловать ко мне в покои, прости, не могу покинуть покупателей…
— Понимаю, понимаю, господин Мельхис, — Сархан, приложив немалое усилие, изображает любезность; он уже предчувствует, что в Башне правосудия сегодня не поздоровится всем, от пойманных воров до Марьям, — дело прежде всего, я и сам поступаю так же.
Сархан испуганно вздрагивает от этого «тоже», но потом душа его становится тихой, совсем безмолвной. Он закрывает глаза и снова тяжко вздыхает, как вернувшийся домой путник, утомленный долгой дорогой. Мели осторожно расплетает ему косу, пропускает меж пальцев темные волосы, ласково гладит шерифа по затылку. Сархан, решившись повернуться, смотрит на его мягкие уста и робко, точно безусый отрок, тайком лобызающий соседскую девчонку, прикасается к ним губами. Он не умеет целоваться, но Мели с радостью ему помогает, и вскоре их упоительные поцелуи становятся призывными, неудержимыми, длятся и длятся бесконечно. А у Сархана несмотря на отчаянную страсть не получается унять глупые, неуместные, ненужные слезы. Он никогда не видел, как одичавшая река прорывает плотину, но теперь способен понять, на что это похоже…
Ненадолго насытившись телом и любовью Мели, он спит. Озябший Мельхис, подрагивая, натягивает на себя покрывало. Сархан, почуявший что-то сквозь сон, прижимается к нему и крепко обнимает, пытаясь обогреть, — кожа у старшего шерифа всегда горяча, будто его постоянно мучит жар. Мельхис в полудреме благодарно поглаживает его руку, а Сархан вдруг просыпается.
— Терпеть не могу баб, — говорит он, не открывая глаз. — Все они или …, или дуры, или стервы, как наша Марьям. И разит от них страшно. А вот будь ты бабой, Мели, клянусь, я бы посватался к тебе. Плевать мне на приданое — ты слишком хорош, чтобы оставаться на свободе, — и так же внезапно засыпает снова, оставив изумленного Мельхиса наедине с этим неожиданным откровением.
Он уходит затемно — ему нужно незаметно вернуться в Башню правосудия и успеть сделать это до первых рассветных докладов. А главное, никто не должен увидеть его опухшие, покрасневшие от долгого плача глаза.
«Мой тигр» — так называет старшего шерифа Мельхис. Если у Сархана не самое отвратное настроение, он подыгрывает — сладострастно урчит и кусается. Но порой то, что говорит Мели, заставляет его краснеть, вот как сейчас. Хорошо, что это почти незаметно…
Сархан, только что заглянувший в гости и притворяющийся, что не чувствует стремительно нарастающего желания, с деланным раздражением отмахивается от игривого Мельхиса:
— Оставь, Мели. Как тебе не стыдно! Что ты плетешь…
Мельхис обнимает сидящего на постели Сархана сзади и вкрадчиво мурлычет, целуя его в щеку:
— Ты, мой шериф, как неприступная крепость. Тебя можно осаждать бесконечно, можно штурмовать — и никогда не победить.
Сархан покровительственно кивает — всё так, а Мельхис, прижимаясь теснее, знай себе шепчет ему на ухо:
— Но в любой крепости, даже самой надежной, есть потайной ход. Стоит найти его, чтобы проникнуть в нее и овладеть ею, правда, мой дорогой? Хотя для этого нужна решимость и твердость намерений. Большая твердость…
— Мельхис! — Сархан против воли ухмыляется. — Прекрати!
Но тот не прекращает — ему нравится, что старший шериф буквально, даже чересчур буквально понимает его намеки. У него бешено бьется сердце — Сархан чувствует это. Он хватает смеющегося Мельхиса в охапку, подминает под себя и впивается в теплые уста, вынуждая друга замолчать, но тот даже в поцелуе умудряется бесстыдничать, неприкрыто соблазняя его. Твердость намерений обоих не вызывает сомнений, ощущается даже сквозь одежды. Сархан рычит, сжимая могучими ладонями бледные гладкие ручки Мели. «Я тебе устрою, развратник», — злорадно думает он, но сам понимает: это еще кто кому устроит…
Он приходит в Башню правосудия под вечер, усмехающийся и благодушный. Даже столкнувшись нос к носу с возвращающимся от баб — а откуда еще! — Шерагой, он ничего не говорит, только многозначительно вздыхает, закатив глаза, а ночь его проходит благополучно: проснувшись, он полон сил, его постель в порядке, и подушки на месте.
Но так бывает не всегда. Часто, когда Сархан как бы по делу — а порой и правда по делу — посещает дом Мельхиса днем, его ждет разочарование: Мели уже кого-то принимает — это всегда важные гости, притом такие, которых скоро не выставишь. Извинившись перед ними, купец на минуту выбегает к Сархану:
— Старший шериф, как я рад! Прошу пожаловать ко мне в покои, прости, не могу покинуть покупателей…
— Понимаю, понимаю, господин Мельхис, — Сархан, приложив немалое усилие, изображает любезность; он уже предчувствует, что в Башне правосудия сегодня не поздоровится всем, от пойманных воров до Марьям, — дело прежде всего, я и сам поступаю так же.
Страница 47 из 73
