Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7831
Он на что-то рассчитывает, для чего-то пытается стать незаменимым, привязать к себе старшего шерифа своим утонченным бесстыдством, навсегда врезаться ему в память, в сердце, впечататься в плоть и душу…
Но в тусклом свете луны или одинокой лампы он видит на лице Мели блаженство. Почему? Ему нравится власть над Сарханом? Нравится ломать его, разрушать его чистоту, развращать, заставлять его бороться с нестерпимым соблазном, страдать и уступать снова и снова? Или нравятся судорожные вздохи и ругательства, нравится, как Сархан шепотом бранит его за то, что он тянет так долго, а сам хочет, чтобы это никогда не кончалось? Или нравится сам Сархан? Неужели толстяк не лжет? Так думает старший шериф, когда Мельхис, прикрыв глаза, нежно трется о него носом, щекочет ресницами («Как баба», — мысленно изрекает Сархан) и целует, целует бесконечно… Сердце Сархана при этом разрывается. Нет, не от боли, он просто не знает, как назвать щемящее, острое ощущение, от которого хочется то ли восторженно кричать, то ли плакать, то ли дышать полной грудью, то ли вообще не дышать, замереть без движения, прильнув к Мели. Оно так отличается от телесного, животного наслаждения, которое он испытывает! Их можно было бы связать воедино, признать, что одно питает другое, но он, Сархан, не вынесет этого, он умрет, настолько это чрезмерно. Это что-то лишнее, что-то очень заманчивое, но опасное и ненужное. Он не может так больше, это слишком мучительно, не надо…
Мельхис, видя его растерянность, приходит на помощь — приступает к самому главному, и Сархану становится легче: утолять безумное вожделение куда проще, чем выносить… неважно что, Сархан не хочет знать, как оно там называется, не желает ничего подобного чувствовать, он снова спорит сам с собой, пока еще возможно, убеждает себя не поддаваться, не углубляться в это. Ведь можно же просто отплатить совратителю Мели — позабавиться и уйти успокоенным, с ним очень приятно — вот и довольно, неужто этого Сархану, скромному, сдержанному, куда более добродетельному, чем его распутные шерифы, не хватит?
А Мели хорош, так хорош… Пламя разгорается все жарче, и Сархан растворяется в удовольствиях плоти. Вот так, и больше ничего не надо, ничего, особенно того самого, что грызет его, вызывает в нем непонятную тоску. А изредка ослабить узду даже старший шериф Аль-Бетиля может себе позволить. Он ведь не развращает девок, не вводит в искушение чужих жен, не брюхатит вдов и не платит шлюхам за их грязное ремесло! Он честен, а значит, то, что он делает, дозволено и не запретно.
О Мели, целитель и истязатель, ласковый и настойчивый, согласный где угодно и как угодно, всегда готовый и взять, и принять возлюбленного… И всегда первый; так хочет Сархан, так ему больше нравится — у него благодаря этому как будто прибавляется мужских сил. Ему не по вкусу лишь постоянная осмотрительность Мельхиса. Порой надо послать к дьяволам осторожность, а он чересчур внимателен, вечно боится обидеть, показаться грубым — даже сейчас, когда это уже совсем не нужно, когда пора сорвать все замки, смести все преграды! Зачем длить трепетную пытку теперь, при соитии, когда они связаны так тесно, что быть ближе уже невозможно?! В Шио эту его умеренность!
— Не торопись, мой дорогой, — сладко уговаривает Мельхис то ли шерифа, то ли себя самого — он тоже еле сдерживается, — подожди еще немного…
— Проклятый Мели, — яростно шепчет Сархан, чуть не плача от злости, — сколько можно вот так?!
На лице Мельхиса в блеклом ночном свете он видит многообещающее выражение сильнейшего, бессовестного, но при этом расчетливого сладострастия. Глаза Мели от жестокой похоти делаются похожими на узенькие щелочки, но в них, кроме непристойного вызова, мерцает затаенным огоньком что-то еще, не позволяющее Сархану думать, что над ним издеваются. Он понимает: Мельхис знает, что делает, и — это непросто, весьма непросто! — снова заставляет себя подчиниться ему. Но не напрасно — когда чуткий Мели, уловив нужный момент, все-таки становится решительнее, Сархан получает гораздо больше, чем ожидал. Его догоняет то, что Мели так долго отсрочивал, и он наслаждается бешено, неукротимо, напрочь забыв о скромности и сдержанности, которые почти было присвоил, а Мельхис смотрит на него с восторгом и одобрением. Губы его изгибаются в развратной торжествующей улыбке, почти такой же хищной, как у Сархана, но взгляд теплеет, миг — и Мели опять ласков и нежен.
— Мой дорогой, — шепчет он, покрывая Сархана благодарными поцелуями, — ты прекрасен. Ты словно драгоценный перстень, полученный в дар за великую заслугу: надеваешь его — и всякий раз испытываешь гордость и радость, и любуешься им, и никогда с ним не расстанешься… Ты — моя награда, Сур. Моя единственная любовь. Я долгие годы мечтал о таком, как ты…
— Проклятый Мели, — хрипло повторяет Сархан, сжимая его в объятиях, — я тебе отомщу. Клянусь, отомщу…
Но в тусклом свете луны или одинокой лампы он видит на лице Мели блаженство. Почему? Ему нравится власть над Сарханом? Нравится ломать его, разрушать его чистоту, развращать, заставлять его бороться с нестерпимым соблазном, страдать и уступать снова и снова? Или нравятся судорожные вздохи и ругательства, нравится, как Сархан шепотом бранит его за то, что он тянет так долго, а сам хочет, чтобы это никогда не кончалось? Или нравится сам Сархан? Неужели толстяк не лжет? Так думает старший шериф, когда Мельхис, прикрыв глаза, нежно трется о него носом, щекочет ресницами («Как баба», — мысленно изрекает Сархан) и целует, целует бесконечно… Сердце Сархана при этом разрывается. Нет, не от боли, он просто не знает, как назвать щемящее, острое ощущение, от которого хочется то ли восторженно кричать, то ли плакать, то ли дышать полной грудью, то ли вообще не дышать, замереть без движения, прильнув к Мели. Оно так отличается от телесного, животного наслаждения, которое он испытывает! Их можно было бы связать воедино, признать, что одно питает другое, но он, Сархан, не вынесет этого, он умрет, настолько это чрезмерно. Это что-то лишнее, что-то очень заманчивое, но опасное и ненужное. Он не может так больше, это слишком мучительно, не надо…
Мельхис, видя его растерянность, приходит на помощь — приступает к самому главному, и Сархану становится легче: утолять безумное вожделение куда проще, чем выносить… неважно что, Сархан не хочет знать, как оно там называется, не желает ничего подобного чувствовать, он снова спорит сам с собой, пока еще возможно, убеждает себя не поддаваться, не углубляться в это. Ведь можно же просто отплатить совратителю Мели — позабавиться и уйти успокоенным, с ним очень приятно — вот и довольно, неужто этого Сархану, скромному, сдержанному, куда более добродетельному, чем его распутные шерифы, не хватит?
А Мели хорош, так хорош… Пламя разгорается все жарче, и Сархан растворяется в удовольствиях плоти. Вот так, и больше ничего не надо, ничего, особенно того самого, что грызет его, вызывает в нем непонятную тоску. А изредка ослабить узду даже старший шериф Аль-Бетиля может себе позволить. Он ведь не развращает девок, не вводит в искушение чужих жен, не брюхатит вдов и не платит шлюхам за их грязное ремесло! Он честен, а значит, то, что он делает, дозволено и не запретно.
О Мели, целитель и истязатель, ласковый и настойчивый, согласный где угодно и как угодно, всегда готовый и взять, и принять возлюбленного… И всегда первый; так хочет Сархан, так ему больше нравится — у него благодаря этому как будто прибавляется мужских сил. Ему не по вкусу лишь постоянная осмотрительность Мельхиса. Порой надо послать к дьяволам осторожность, а он чересчур внимателен, вечно боится обидеть, показаться грубым — даже сейчас, когда это уже совсем не нужно, когда пора сорвать все замки, смести все преграды! Зачем длить трепетную пытку теперь, при соитии, когда они связаны так тесно, что быть ближе уже невозможно?! В Шио эту его умеренность!
— Не торопись, мой дорогой, — сладко уговаривает Мельхис то ли шерифа, то ли себя самого — он тоже еле сдерживается, — подожди еще немного…
— Проклятый Мели, — яростно шепчет Сархан, чуть не плача от злости, — сколько можно вот так?!
На лице Мельхиса в блеклом ночном свете он видит многообещающее выражение сильнейшего, бессовестного, но при этом расчетливого сладострастия. Глаза Мели от жестокой похоти делаются похожими на узенькие щелочки, но в них, кроме непристойного вызова, мерцает затаенным огоньком что-то еще, не позволяющее Сархану думать, что над ним издеваются. Он понимает: Мельхис знает, что делает, и — это непросто, весьма непросто! — снова заставляет себя подчиниться ему. Но не напрасно — когда чуткий Мели, уловив нужный момент, все-таки становится решительнее, Сархан получает гораздо больше, чем ожидал. Его догоняет то, что Мели так долго отсрочивал, и он наслаждается бешено, неукротимо, напрочь забыв о скромности и сдержанности, которые почти было присвоил, а Мельхис смотрит на него с восторгом и одобрением. Губы его изгибаются в развратной торжествующей улыбке, почти такой же хищной, как у Сархана, но взгляд теплеет, миг — и Мели опять ласков и нежен.
— Мой дорогой, — шепчет он, покрывая Сархана благодарными поцелуями, — ты прекрасен. Ты словно драгоценный перстень, полученный в дар за великую заслугу: надеваешь его — и всякий раз испытываешь гордость и радость, и любуешься им, и никогда с ним не расстанешься… Ты — моя награда, Сур. Моя единственная любовь. Я долгие годы мечтал о таком, как ты…
— Проклятый Мели, — хрипло повторяет Сархан, сжимая его в объятиях, — я тебе отомщу. Клянусь, отомщу…
Страница 49 из 73
