Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7834
Он, Сархан, уверен, что повторять свое требование дважды ему не придется.
Униженный Мельхис в отчаянии и горе смотрит на него, прижимая к груди пухлые руки в перстнях:
— Сур, мальчик мой, что стряслось? Неужели я ненароком обидел тебя?
— Не смей называть меня так! — рявкает Сархан, грозно надвигаясь на него. — Я тебе не конюх и не младенец!
— Да что же это с тобою? — совсем теряется Мельхис.
И Сархан разражается гневной тирадой. О чем он только не говорит! И о том, как невыносимо тягостно для него общество Мельхиса; и о том, что он еще выяснит, какую именно магию тот использовал, чтобы повлиять на него, и Мельхису крепко не поздоровится, если Сархан узнает, что его друг — пока еще друг — имел преступный умысел; и о том, что Мельхис должен быть благодарен, ведь главный шериф Аль-Бетиля, с которым любой юный красавец уединится с радостью, все еще остается рядом с жалким толстым торгашом. Что он, Мельхис, не ведает, с кем связался, ведь Сархан не открывал ему самого важного — того, что хранит в строжайшей тайне. Того, что скоро, очень скоро Сархан станет в городе главным. Он, именно он будет олицетворением власти и порядка в Аль-Бетиле, и пусть тогда Мельхис попробует прекословить ему! Как это произойдет, толстяку знать не обязательно. Сархан знает, и довольно! Он вдруг оказывается там, в собственном грядущем — зрелище незабываемое.
— Смотри, Мели, — говорит он и показывает купцу то, что видит в этот миг перед собою, — смотри, вот оно, мое войско! Вот наши лучники на крышах домов! И кровь… Она не зря пролилась, она грязная и зловонная, это кровь предателей! И вон те головы на пиках — ты узнаешь их, да, Мели?! Всех этих воров, казнокрадов, полоумных магов, называющих себя некромантами… Ведь тебе тоже не жаль их, да, Мели? Это мой город, смотри, жирный ты боров, смотри! Отныне мое, только мое слово здесь закон!
— О боги, ты снова не в себе… Сархан, мальчик мой, очнись! — встревоженный голос Мельхиса доносится до него, точно из ниоткуда. — Ты слышишь меня, Сархан?!
Кто-то хватает его за плечи, но Сархану все равно. Его величия никому не разрушить, никогда!
— Приляг, Сархан, прошу! О нет… Сархан!
С того дня улыбка исчезает с лица Мели. Он по-прежнему принимает приятеля у себя и, кажется, ждет, что все вернется, но Сархан не таков. Будущему властелину Аль-Бетиля не к лицу отступаться от своего. Он не смотрит в глаза Мельхису, не желает видеть в них муку, сочувствие и робкую надежду — так глядят на тяжко больных те, кто вопреки всему верит, что они когда-нибудь поправятся. Это унизительно для Сархана, и он постоянно доказывает, что не безумен и его дела в полном порядке. Он принуждает Мельхиса любить его по-новому — сразу и быстро, решительно, грубо. Нет больше признаний, поцелуев и двусмысленных шуточек — для них в этой жестокой и темной страсти не остается места; теперь любовники всегда напряженно молчат, и тишину в покоях нарушают лишь стоны и рычание Сархана…
Он убеждает себя, что доволен переменами. Не смотреть на Мели, не видеть эти глаза, полные печали и сострадания, не дышать им, не ласкать его — да, это возможно, еще как возможно! И наслаждение при этом не меньше, да и для самого Мели это, должно быть, весьма удобно — не особенно церемониться с Сарханом. Он неохотно выполняет просьбы своенравного шерифа — при этом все равно остается собой, все равно, дьяволы его побери, осторожничает, — но лишь тогда, когда понимает: Сархану по вкусу, если ему заламывают за спину руки или наматывают его косу на ладонь. Пару раз Мельхиса пришлось буквально умолять об этом, и он согласился только для того, чтобы не смотреть на унижение любовника… Сам шериф тоже не опускается до грубого насилия — боится потерять свое верховенство и опасается, что Мели все-таки посмеет выставить его прочь. Но он побеждает магию Мельхиса — щемящее чувство в его груди ослабевает, он испытывает сладостное волнение все реже и реже… Он был прав!
И все же что-то не так. Когда он остается один, он не чувствует покоя — лишь стыд и опустошение. Раньше, когда все только начиналось, он был свободен. А теперь… «Лжец, — повторяет кто-то у него внутри. — Лжец! Лжец!» На каждом лице он видит отвращение, в каждом взгляде читает упрек. В каждом голосе ему слышится пресловутое:«Лжец! Лжец! Лжец!» Беким, Мерих, Марьям — все они предстают перед ним поочередно и вместе, упрекают его:«Лжец! Лжец! Лжец!»
— Как ты посмела? — не выдержав, кричит Сархан однажды. — Они все неблагодарные крысы, но ты, Марьям, как посмела ты обвинить меня во лжи?!
— Сархан? — пелена перед его глазами рассеивается, и он видит крайне изумленную Марьям. — Что ты говоришь?
— Ты… — Сархан задыхается. — Ты… Ты назвала меня лжецом! Не далее как минуту назад!
— Но Сархан, — Марьям растерянно смотрит на него, — я бы никогда не позволила себе, да и может ли это быть? Ведь я только что вошла!
Униженный Мельхис в отчаянии и горе смотрит на него, прижимая к груди пухлые руки в перстнях:
— Сур, мальчик мой, что стряслось? Неужели я ненароком обидел тебя?
— Не смей называть меня так! — рявкает Сархан, грозно надвигаясь на него. — Я тебе не конюх и не младенец!
— Да что же это с тобою? — совсем теряется Мельхис.
И Сархан разражается гневной тирадой. О чем он только не говорит! И о том, как невыносимо тягостно для него общество Мельхиса; и о том, что он еще выяснит, какую именно магию тот использовал, чтобы повлиять на него, и Мельхису крепко не поздоровится, если Сархан узнает, что его друг — пока еще друг — имел преступный умысел; и о том, что Мельхис должен быть благодарен, ведь главный шериф Аль-Бетиля, с которым любой юный красавец уединится с радостью, все еще остается рядом с жалким толстым торгашом. Что он, Мельхис, не ведает, с кем связался, ведь Сархан не открывал ему самого важного — того, что хранит в строжайшей тайне. Того, что скоро, очень скоро Сархан станет в городе главным. Он, именно он будет олицетворением власти и порядка в Аль-Бетиле, и пусть тогда Мельхис попробует прекословить ему! Как это произойдет, толстяку знать не обязательно. Сархан знает, и довольно! Он вдруг оказывается там, в собственном грядущем — зрелище незабываемое.
— Смотри, Мели, — говорит он и показывает купцу то, что видит в этот миг перед собою, — смотри, вот оно, мое войско! Вот наши лучники на крышах домов! И кровь… Она не зря пролилась, она грязная и зловонная, это кровь предателей! И вон те головы на пиках — ты узнаешь их, да, Мели?! Всех этих воров, казнокрадов, полоумных магов, называющих себя некромантами… Ведь тебе тоже не жаль их, да, Мели? Это мой город, смотри, жирный ты боров, смотри! Отныне мое, только мое слово здесь закон!
— О боги, ты снова не в себе… Сархан, мальчик мой, очнись! — встревоженный голос Мельхиса доносится до него, точно из ниоткуда. — Ты слышишь меня, Сархан?!
Кто-то хватает его за плечи, но Сархану все равно. Его величия никому не разрушить, никогда!
— Приляг, Сархан, прошу! О нет… Сархан!
С того дня улыбка исчезает с лица Мели. Он по-прежнему принимает приятеля у себя и, кажется, ждет, что все вернется, но Сархан не таков. Будущему властелину Аль-Бетиля не к лицу отступаться от своего. Он не смотрит в глаза Мельхису, не желает видеть в них муку, сочувствие и робкую надежду — так глядят на тяжко больных те, кто вопреки всему верит, что они когда-нибудь поправятся. Это унизительно для Сархана, и он постоянно доказывает, что не безумен и его дела в полном порядке. Он принуждает Мельхиса любить его по-новому — сразу и быстро, решительно, грубо. Нет больше признаний, поцелуев и двусмысленных шуточек — для них в этой жестокой и темной страсти не остается места; теперь любовники всегда напряженно молчат, и тишину в покоях нарушают лишь стоны и рычание Сархана…
Он убеждает себя, что доволен переменами. Не смотреть на Мели, не видеть эти глаза, полные печали и сострадания, не дышать им, не ласкать его — да, это возможно, еще как возможно! И наслаждение при этом не меньше, да и для самого Мели это, должно быть, весьма удобно — не особенно церемониться с Сарханом. Он неохотно выполняет просьбы своенравного шерифа — при этом все равно остается собой, все равно, дьяволы его побери, осторожничает, — но лишь тогда, когда понимает: Сархану по вкусу, если ему заламывают за спину руки или наматывают его косу на ладонь. Пару раз Мельхиса пришлось буквально умолять об этом, и он согласился только для того, чтобы не смотреть на унижение любовника… Сам шериф тоже не опускается до грубого насилия — боится потерять свое верховенство и опасается, что Мели все-таки посмеет выставить его прочь. Но он побеждает магию Мельхиса — щемящее чувство в его груди ослабевает, он испытывает сладостное волнение все реже и реже… Он был прав!
И все же что-то не так. Когда он остается один, он не чувствует покоя — лишь стыд и опустошение. Раньше, когда все только начиналось, он был свободен. А теперь… «Лжец, — повторяет кто-то у него внутри. — Лжец! Лжец!» На каждом лице он видит отвращение, в каждом взгляде читает упрек. В каждом голосе ему слышится пресловутое:«Лжец! Лжец! Лжец!» Беким, Мерих, Марьям — все они предстают перед ним поочередно и вместе, упрекают его:«Лжец! Лжец! Лжец!»
— Как ты посмела? — не выдержав, кричит Сархан однажды. — Они все неблагодарные крысы, но ты, Марьям, как посмела ты обвинить меня во лжи?!
— Сархан? — пелена перед его глазами рассеивается, и он видит крайне изумленную Марьям. — Что ты говоришь?
— Ты… — Сархан задыхается. — Ты… Ты назвала меня лжецом! Не далее как минуту назад!
— Но Сархан, — Марьям растерянно смотрит на него, — я бы никогда не позволила себе, да и может ли это быть? Ведь я только что вошла!
Страница 52 из 73
