Кирпичики счастья

Молодчиков ждал неприятный сюрприз, хотя и мне немного досталось: ничего серьёзного — несколько синяков. Но у меня уже не было сил возвращаться в съёмную комнату и приводить себя в порядок. Хорошо ещё, что у меня с собой были деньги, и я переплатил кэбмену, чтобы он не задавал лишних вопросов. Правда, благодаря рассказам Уотсона, адрес оказал магическое действие, и меня домчали до дома в кратчайшее время.

С посильной помощью Уотсона я добрёл до ванной, расположился в умеренно горячей воде. Доктор принес мне чашку с чаем и немного кекса. Он поставил всё это на табурет рядом с ванной и устало опустился на второй. Я отщипывал от кекса кусочки, не в силах скрыть свой голод. Чашку мне Уотсон придерживал — у меня дрожали руки и ощутимо бил озноб, как это часто бывает после драки. На плече расцветал замечательный синяк, и на груди тоже.

— Шерлок, — только и смог произнести Уотсон с укоризной.

Я бы с удовольствием ушёл сейчас под воду с головой. Милый мой доктор тут, наверняка, места себе не находил от волнения.

Он смотрел на меня с таким выражением, как будто я вернулся с того света.

— Я сейчас, — сказал он и вышел из ванной.

Вернулся Уотсон через какое-то время, неся завёрнутый в тряпицы лёд.

— Подержите, — один компресс он приложил к синяку на моей груди, а второй — к моему плечу. И дальше он сам кормил меня и поил чаем, так что я едва не прослезился. Я заметил, что Уотсон немного под хмельком, но это было понятно, учитывая его беспокойство и чувство беспомощности, которое ему пришлось пережить за последние часы.

Понемногу мне стало лучше, озноб прошёл. Уотсон помог мне выбраться из воды, закутал в простыню и отвёл в спальню. Невзирая на мои протесты и уверения, что, кроме синяков, никаких иных ран у меня нет, он внимательно меня осмотрел, и только потом уложил в постель, заботливо укрыв одеялом, а сам присел на край кровати.

— Почему вы не ложитесь? — спросил я.

Нервное перевозбуждение пока не давало мне возможности уснуть, и больше всего я хотел сейчас почувствовать Уотсона рядом с собой.

Доктор сидел и смотрел на меня странным взглядом. Я не сразу понял, какие чувства смешаны в нём — любовь, нежность, забота и… вина? Господи, неужели мой бедный доктор чувствовал себя виноватым за мои ушибы?

— Дорогой мой, — промолвил я, идя от противного, — простите меня, бога ради. Я и так расстроил вас, не взяв с собой, а вам пришлось из-за меня переволноваться.

— Боже мой, Холмс, не добивайте, — взмолился он. — Я и так достаточно набедокурил здесь… без вас…

— Что же вы натворили? — спросил я, начиная подозревать, что пил мой друг не один.

— Я совершил кражу со взломом, — вздохнул доктор и начал свою исповедь.

Мне всё же удалось удержаться от смеха, чуть только я представил себе, как Уотсон отчитывался перед миссис Хадсон.

Но когда мой друг как бы невзначай упомянул лежащую в столе фотографию, я перебил его.

— Вы её вынимали?

— Нет, — ответил он коротко.

Клянусь, я словно прочитал его мысли: «Что я, не видел той женщины?»

— Кстати, я оставил свои часы в спальне. Они лежат на подзеркальном столике. А на цепочке — ключ от ящика стола. Воспользуйтесь им, пожалуйста, и взгляните на фотографию.

— Но…

— Прошу вас.

Вздохнув, Уотсон вышел из спальни. Он вернулся через десять минут. Лицо его дрожало. Торопливо раздевшись, он прилёг рядом со мной.

— Боже, я и представить себе не мог, — пробормотал он, целуя меня. — Милый мой…

Следующие секунды, казалось, были растянуты до размеров вечности, в которой я пребывал на вершине блаженства.

— Где вы её взяли? Это же старая моя фотография, — губы доктора были всё ещё очень близко от моих.

— Не только вы способны на воровство, — улыбнулся я. — Вам сделали три таких фотокарточки в ателье. И одну я у вас украл, когда вы переезжали в Паддингтон, а вы и не заметили. Каюсь, дорогой. Mea culpa, — забывшись, я ударил себя в грудь и сморщился от боли. — Ох!

— Где болит? — встревожился Уотсон, но, увидев мою улыбку, тихо рассмеялся. — Дайте-ка я поцелую.

— И всё пройдёт? — спросил я.

— И всё пройдёт, — кивнул мой дорогой доктор.

Он обнял меня и внезапно усмехнулся:

— По справедливости мы оба должны были быть наказаны за наши — пусть и мелкие — грешки… Так где же эта справедливость?

— Думаю, что не нам её проявлять по отношению друг к другу, — ответил я. — Но вы обещали меня полечить.

— Минуту, — Уотсон выбрался из-под одеяла и надел ночную рубашку. — Это чтобы не множить сегодня число грехов, — улыбнулся он, вновь ложась рядом и осторожно прикасаясь губами к синяку у меня на груди.

Потом подул на него и аккуратно поправил воротник моей рубашки.