Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, я бы подумал о каких-то вполне реальных вещах…
Добавить в моё избранное
73 мин, 14 сек 4808
Словно не слыша, я помог ему прилечь на нашем излюбленном диване, подсунул под голову подушку и, чувствуя, что боли на сегодня более чем довольно, присел рядом и улыбнулся слабо:
— Что ж, выходит напрасно мы с миссис Хадсон сожгли вечернюю газету. Я даже не успел её толком прочесть…
— Странно, а что там могло…
Холмс не закончил фразу, но я понял, что он хотел сказать: он был удивлён, что именно так не понравилось в газете миссис Хадсон. Похоже, что мы с ней имели в виду совершенно разные вещи.
Он взял меня за руку.
— Это, наверное, ненормально, что я не могу забыть? — Холмс тут же покачал головой, потому что явно хотел сказать совсем не то. — Больше всего я…
«Боюсь, что вы уйдёте»… Он это хотел сказать? Неужели это?
— Боже, как вы меня только терпите? — вырвалось у моего бедного друга.
— Это не то слово, — возразил я. — Дорогой мой, я, конечно, порой зову вас несносным… — я улыбнулся, коснувшись его щеки, и он поспешил прижаться к моей ладони, отчего мне сжало горло, — но никогда, поверьте, никогда не думал о вас, как о непосильном бремени. Не вините себя ни в чём. Неужели вы не знаете, что первая любовь, какой бы она ни была: короткой, трагичной, неразделенной… неправильной… первая любовь навсегда остается вот здесь, — я положил руку ему на грудь. — Вы всегда будете её помнить. А моя задача — как вашего врача, друга и любовника — избавить вас от боли, причиненной этими воспоминаниями. Лежите, я принесу вам чай. Крепкий, без молока, с лимоном и тростниковым сахаром. Вам станет легче, обещаю.
— Подождите, — схватив мою руку, он прижал её к губам. — Чай с лимоном? — пробормотал он. — Из ваших рук я выпью и цикуту.
— Не дождетесь, друг мой, — усмехнулся я. — Так легко вам от меня не отделаться, поверьте. Итак, вот вам сегодняшнее предписание врача: покой, расслабление, чай.
Я поднялся и пошёл к двери.
— А пока вы будете отдыхать, — добавил я с порога, — я почитаю вам врачебные байки, чтобы отвлечь… раз уж у нас больше нет вечерней газеты.
Я поспешил разыскать миссис Хадсон и сообщить ей, что мистер Холмс в относительном порядке, а, получив чашку предписанного мною чая, окажется и вовсе вне опасности.
Меня всё ещё мучил один оставшийся неразрешенным вопрос…
— Миссис Хадсон, — спросил я, наблюдая, как наша преданная шотландка колдует с заваркой, лимоном и сахарницей, — миссис Хадсон, вы решили спрятать вечерний выпуск от наших глаз… Я полностью доверяю вашим суждениям, миссис Хадсон, но все же — почему?
— Разве вы не видели на второй странице статью о работе лондонской полиции? — отвечала она невозмутимо, ополаскивая чайник кипятком прежде, чем бросить в него сухие чайные листья. — И большой портрет инспектора Лестрейда на пороге Скотланд-Ярда, с наручниками в гордо поднятой руке и на редкость самодовольной физиономией. В беседе с журналистом он приписал себе честь раскрытия почти всех дел мистера Холмса, доктор. Он очень нехороший человек. А мистер Холмс и так грустит последние дни. Не дело ему видеть такое в газетах, не дело…
Шерлок Холмс
Оставшись один, я закрыл глаза. Мой дорогой Уотсон… На какое волшебство способен этот человек. Я не думал ни о некрологе, ни о профессоре, ни о своём прошлом. Я думал только о моём друге, о моём любимом мужчине. Но я опять упрекал себя за неспособность сказать ему всё, что чувствую. Наверное, потому, что некоторые слова показались бы мне проявлением слабости, а я не верил, что даже самый любящий человек может терпеть чужую слабость до бесконечности.
Уотсон вернулся с чаем. Чудесный запах лимона щекотал ноздри. Я сел на диване.
Пока я пил, фарфор исполнял лёгкое соло на кастаньетах. Чашка выстукивала о блюдце обманчиво бодрую мелодию. Правда, справедливо говорят, что глюкоза действует благотворно. Руки постепенно перестали дрожать.
— А теперь — обещанный покой, — объявил Уотсон, забрав у меня чашку и отставив её на секретер. — Устраивайтесь поудобней, я возьму книгу.
Я послушно прилег, доктор придвинул ближе кресло, раскрыл обложку и начал:
— Артур Конан Дойль. Его первая операция…
Рассказы были довольно занятные. Вполне серьёзные вещи были поданы с мягкой иронией. Хотя, боюсь, я слушал не так внимательно. Голос чтеца был намного привлекательнее самого текста. Постучавшись, вошла миссис Хадсон и, извинившись, поманила Уотсона. За пару минут до этого внизу раздались два чётких удара дверного молотка — почтальон. Мой друг положил книгу на подлокотник, улыбнулся мне и вышел за нашей хозяйкой. При мысли о том, что это опять из полиции, я чуть не застонал.
— Что там, Уотсон? — обратился я к закрытой двери и опять сел.
Доктор вернулся и, нахмурившись, протянул мне телеграмму.
— Это от вашего брата, — сказал он. — Нет пометки «срочно», и принес её обычный почтальон, а не курьер министерства, так что…
— Что ж, выходит напрасно мы с миссис Хадсон сожгли вечернюю газету. Я даже не успел её толком прочесть…
— Странно, а что там могло…
Холмс не закончил фразу, но я понял, что он хотел сказать: он был удивлён, что именно так не понравилось в газете миссис Хадсон. Похоже, что мы с ней имели в виду совершенно разные вещи.
Он взял меня за руку.
— Это, наверное, ненормально, что я не могу забыть? — Холмс тут же покачал головой, потому что явно хотел сказать совсем не то. — Больше всего я…
«Боюсь, что вы уйдёте»… Он это хотел сказать? Неужели это?
— Боже, как вы меня только терпите? — вырвалось у моего бедного друга.
— Это не то слово, — возразил я. — Дорогой мой, я, конечно, порой зову вас несносным… — я улыбнулся, коснувшись его щеки, и он поспешил прижаться к моей ладони, отчего мне сжало горло, — но никогда, поверьте, никогда не думал о вас, как о непосильном бремени. Не вините себя ни в чём. Неужели вы не знаете, что первая любовь, какой бы она ни была: короткой, трагичной, неразделенной… неправильной… первая любовь навсегда остается вот здесь, — я положил руку ему на грудь. — Вы всегда будете её помнить. А моя задача — как вашего врача, друга и любовника — избавить вас от боли, причиненной этими воспоминаниями. Лежите, я принесу вам чай. Крепкий, без молока, с лимоном и тростниковым сахаром. Вам станет легче, обещаю.
— Подождите, — схватив мою руку, он прижал её к губам. — Чай с лимоном? — пробормотал он. — Из ваших рук я выпью и цикуту.
— Не дождетесь, друг мой, — усмехнулся я. — Так легко вам от меня не отделаться, поверьте. Итак, вот вам сегодняшнее предписание врача: покой, расслабление, чай.
Я поднялся и пошёл к двери.
— А пока вы будете отдыхать, — добавил я с порога, — я почитаю вам врачебные байки, чтобы отвлечь… раз уж у нас больше нет вечерней газеты.
Я поспешил разыскать миссис Хадсон и сообщить ей, что мистер Холмс в относительном порядке, а, получив чашку предписанного мною чая, окажется и вовсе вне опасности.
Меня всё ещё мучил один оставшийся неразрешенным вопрос…
— Миссис Хадсон, — спросил я, наблюдая, как наша преданная шотландка колдует с заваркой, лимоном и сахарницей, — миссис Хадсон, вы решили спрятать вечерний выпуск от наших глаз… Я полностью доверяю вашим суждениям, миссис Хадсон, но все же — почему?
— Разве вы не видели на второй странице статью о работе лондонской полиции? — отвечала она невозмутимо, ополаскивая чайник кипятком прежде, чем бросить в него сухие чайные листья. — И большой портрет инспектора Лестрейда на пороге Скотланд-Ярда, с наручниками в гордо поднятой руке и на редкость самодовольной физиономией. В беседе с журналистом он приписал себе честь раскрытия почти всех дел мистера Холмса, доктор. Он очень нехороший человек. А мистер Холмс и так грустит последние дни. Не дело ему видеть такое в газетах, не дело…
Шерлок Холмс
Оставшись один, я закрыл глаза. Мой дорогой Уотсон… На какое волшебство способен этот человек. Я не думал ни о некрологе, ни о профессоре, ни о своём прошлом. Я думал только о моём друге, о моём любимом мужчине. Но я опять упрекал себя за неспособность сказать ему всё, что чувствую. Наверное, потому, что некоторые слова показались бы мне проявлением слабости, а я не верил, что даже самый любящий человек может терпеть чужую слабость до бесконечности.
Уотсон вернулся с чаем. Чудесный запах лимона щекотал ноздри. Я сел на диване.
Пока я пил, фарфор исполнял лёгкое соло на кастаньетах. Чашка выстукивала о блюдце обманчиво бодрую мелодию. Правда, справедливо говорят, что глюкоза действует благотворно. Руки постепенно перестали дрожать.
— А теперь — обещанный покой, — объявил Уотсон, забрав у меня чашку и отставив её на секретер. — Устраивайтесь поудобней, я возьму книгу.
Я послушно прилег, доктор придвинул ближе кресло, раскрыл обложку и начал:
— Артур Конан Дойль. Его первая операция…
Рассказы были довольно занятные. Вполне серьёзные вещи были поданы с мягкой иронией. Хотя, боюсь, я слушал не так внимательно. Голос чтеца был намного привлекательнее самого текста. Постучавшись, вошла миссис Хадсон и, извинившись, поманила Уотсона. За пару минут до этого внизу раздались два чётких удара дверного молотка — почтальон. Мой друг положил книгу на подлокотник, улыбнулся мне и вышел за нашей хозяйкой. При мысли о том, что это опять из полиции, я чуть не застонал.
— Что там, Уотсон? — обратился я к закрытой двери и опять сел.
Доктор вернулся и, нахмурившись, протянул мне телеграмму.
— Это от вашего брата, — сказал он. — Нет пометки «срочно», и принес её обычный почтальон, а не курьер министерства, так что…
Страница 13 из 20
