Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, я бы подумал о каких-то вполне реальных вещах…
Добавить в моё избранное
73 мин, 14 сек 4789
У Холмса кровать уже жалобно поскрипывала и жаловалась на судьбу, но моя пока что держалась.
Кровать постепенно переставала быть просто предметом обстановки, она становилась чем-то знаковым и важным. Появлялись приметы, связанные с ней. Наши с Холмсом привычки — общие на двоих. Если мы возвращались уставшие, после расследования, из поездки, и у нас появлялась возможность заночевать в моей комнате, то засыпали мы обычно посередине постели, обнявшись. Если просто спокойно отходили ко сну, то укладывались так, как удобно было каждому. Но я всё равно знал, ложась на правый бок и оказываясь к Холмсу спиной, что ночью он подвинется ко мне и обнимет. Но обнимал он тоже по-разному. Иногда это, правда, случалось во сне — Холмс быстро закидывал на меня руку, коротко вздохнув или простонав, но тут же начинал дышать вновь ровно и спокойно. Я гладил обнимавшую меня руку и тоже моментально засыпал. А иногда я просыпался, оттого что он просыпался — так странно, право. Он придвигался осторожно, стараясь меня не разбудить. Мне даже порой хотелось спросить: верно ли он не догадывается, что я уже не сплю, или он просто поддерживает нашу своеобразную игру? Он тихо забирался ко мне под одеяло, прижимаясь и дыша в затылок. Я не выдерживал и начинал беззвучно смеяться. Стоит ли упоминать, чем в итоге всё заканчивалось?
Но бывало, что мы уходили ко мне, и Холмс просил меня лечь у стены и постараться заснуть. В первый раз я был удивлён такой просьбой. Ещё больше я был удивлён, когда ночью проснулся — и оказалось, он не спит. Горела одинокая свечка, а Холмс смотрел в потолок с отсутствующим видом. Я шёпотом его окликнул — он повернул ко мне голову, улыбнулся и нащупал мою руку. «Спите, мой дорогой», — промолвил он. Во второй раз я не выдержал и спросил: «Почему вы не спуститесь вниз?» Мы друг друга прекрасно понимали: речь ведь шла о привычках Холмса, связанных с периодами размышлений над очередной проблемой. И хранить такое молчание, отказывать себе в курении, в возможности помучить скрипку — это было очень необычно.«Я не могу разорваться», — ответил Холмс. «Разорваться?» «Мне хочется побыть с вами», — ответил он. Не знаю, получал ли кто-нибудь до меня такое трогательное признание в любви.
Всё чаще я просыпался ночью, когда оставался один. Меня посещали странные мысли, и, скорее всего, странными они были только для меня. Иногда они носили философский оттенок. Философствующий армейский хирург — боже мой! Я думал о парах, которые ложатся каждый вечер в постель — о парах, связанных чувством, конечно. Понимают ли они, какое это счастье, когда рядом спит дорогой человек? Понимают ли они мудрость этих слов: «Если лежат двое — тепло им… Одному же как согреться? Вдвоем быть лучше, чем одному». Как остро я это чувствовал! Да простит меня господь, но, даже будучи женатым, я не переживал это настолько глубоко в душе. Может, дело всё в том, что я прекрасно понимал: пойди что-то не так — у нас с Холмсом отнимется и то наше тихое счастье, которым мы владели. Иногда мысли мои обретали несколько унылую окраску: я представлял себя и Холмса в возрасте и думал, а будем ли мы и тогда так же вместе? Или вдруг меня охватывала паника, и я боялся, что мы можем остыть, и окажется, что от нашей дружбы уже не осталось ничего, что она не выдержит испытание любовью.
Я выбирался из постели, спускался вниз, в гостиную. Осторожно подкрадывался к двери в комнату Холмса. Так я не рисковал его разбудить. Осторожно приоткрыв дверь, я слушал его сонное дыхание. Иногда слышалось знакомое до боли поскрипывание кровати, и оно… успокаивало. И я возвращался к себе, боясь растревожить то настоящее тихое счастье, что в глубине души никогда не покидало меня — пока рядом был мой дорогой друг…
Наша гостиная и раньше бывала завалена газетами, а теперь она словно покрылась грязными сугробами. С каждым днём газет становилось всё больше, и не сообщения о преступлениях вызывали у Холмса такой интерес, а громкий скандальный процесс с участием знаменитого драматурга. Ко всей этой истории у меня было двойственное отношение: несомненно сочувствуя талантливому человеку, который пал жертвой интриг вырождающейся семейки, я при этом не мог не признать, что в своём падении он во многом виноват сам. Когда ты один воин, ты можешь кидаться с пикой на мельницы, не думая о том, что ждёт тебя впереди: превратится ли мельница в великана и раздавит тебя, перекорёжит ли своими крыльями, или конь пронесёт тебя мимо. Но, чёрт возьми, у него же семья, дети…
Шестого апреля появились сообщения об аресте и предъявленном обвинении в покушении на нарушение одиннадцатого раздела закона от 1885 года. Весь месяц пресса просто с ума сходила, муссируя подробности дела. Тридцатого числа появилась какая-то надежда, потому что свидетели обвинения вызывали к себе ещё больше вопросов, чем сам обвиняемый, а надежды на их показания не оправдывались: защита действовала довольно грамотно и работала на совесть.
Кровать постепенно переставала быть просто предметом обстановки, она становилась чем-то знаковым и важным. Появлялись приметы, связанные с ней. Наши с Холмсом привычки — общие на двоих. Если мы возвращались уставшие, после расследования, из поездки, и у нас появлялась возможность заночевать в моей комнате, то засыпали мы обычно посередине постели, обнявшись. Если просто спокойно отходили ко сну, то укладывались так, как удобно было каждому. Но я всё равно знал, ложась на правый бок и оказываясь к Холмсу спиной, что ночью он подвинется ко мне и обнимет. Но обнимал он тоже по-разному. Иногда это, правда, случалось во сне — Холмс быстро закидывал на меня руку, коротко вздохнув или простонав, но тут же начинал дышать вновь ровно и спокойно. Я гладил обнимавшую меня руку и тоже моментально засыпал. А иногда я просыпался, оттого что он просыпался — так странно, право. Он придвигался осторожно, стараясь меня не разбудить. Мне даже порой хотелось спросить: верно ли он не догадывается, что я уже не сплю, или он просто поддерживает нашу своеобразную игру? Он тихо забирался ко мне под одеяло, прижимаясь и дыша в затылок. Я не выдерживал и начинал беззвучно смеяться. Стоит ли упоминать, чем в итоге всё заканчивалось?
Но бывало, что мы уходили ко мне, и Холмс просил меня лечь у стены и постараться заснуть. В первый раз я был удивлён такой просьбой. Ещё больше я был удивлён, когда ночью проснулся — и оказалось, он не спит. Горела одинокая свечка, а Холмс смотрел в потолок с отсутствующим видом. Я шёпотом его окликнул — он повернул ко мне голову, улыбнулся и нащупал мою руку. «Спите, мой дорогой», — промолвил он. Во второй раз я не выдержал и спросил: «Почему вы не спуститесь вниз?» Мы друг друга прекрасно понимали: речь ведь шла о привычках Холмса, связанных с периодами размышлений над очередной проблемой. И хранить такое молчание, отказывать себе в курении, в возможности помучить скрипку — это было очень необычно.«Я не могу разорваться», — ответил Холмс. «Разорваться?» «Мне хочется побыть с вами», — ответил он. Не знаю, получал ли кто-нибудь до меня такое трогательное признание в любви.
Всё чаще я просыпался ночью, когда оставался один. Меня посещали странные мысли, и, скорее всего, странными они были только для меня. Иногда они носили философский оттенок. Философствующий армейский хирург — боже мой! Я думал о парах, которые ложатся каждый вечер в постель — о парах, связанных чувством, конечно. Понимают ли они, какое это счастье, когда рядом спит дорогой человек? Понимают ли они мудрость этих слов: «Если лежат двое — тепло им… Одному же как согреться? Вдвоем быть лучше, чем одному». Как остро я это чувствовал! Да простит меня господь, но, даже будучи женатым, я не переживал это настолько глубоко в душе. Может, дело всё в том, что я прекрасно понимал: пойди что-то не так — у нас с Холмсом отнимется и то наше тихое счастье, которым мы владели. Иногда мысли мои обретали несколько унылую окраску: я представлял себя и Холмса в возрасте и думал, а будем ли мы и тогда так же вместе? Или вдруг меня охватывала паника, и я боялся, что мы можем остыть, и окажется, что от нашей дружбы уже не осталось ничего, что она не выдержит испытание любовью.
Я выбирался из постели, спускался вниз, в гостиную. Осторожно подкрадывался к двери в комнату Холмса. Так я не рисковал его разбудить. Осторожно приоткрыв дверь, я слушал его сонное дыхание. Иногда слышалось знакомое до боли поскрипывание кровати, и оно… успокаивало. И я возвращался к себе, боясь растревожить то настоящее тихое счастье, что в глубине души никогда не покидало меня — пока рядом был мой дорогой друг…
Глава 3. Дом
Весна 1895 годаНаша гостиная и раньше бывала завалена газетами, а теперь она словно покрылась грязными сугробами. С каждым днём газет становилось всё больше, и не сообщения о преступлениях вызывали у Холмса такой интерес, а громкий скандальный процесс с участием знаменитого драматурга. Ко всей этой истории у меня было двойственное отношение: несомненно сочувствуя талантливому человеку, который пал жертвой интриг вырождающейся семейки, я при этом не мог не признать, что в своём падении он во многом виноват сам. Когда ты один воин, ты можешь кидаться с пикой на мельницы, не думая о том, что ждёт тебя впереди: превратится ли мельница в великана и раздавит тебя, перекорёжит ли своими крыльями, или конь пронесёт тебя мимо. Но, чёрт возьми, у него же семья, дети…
Шестого апреля появились сообщения об аресте и предъявленном обвинении в покушении на нарушение одиннадцатого раздела закона от 1885 года. Весь месяц пресса просто с ума сходила, муссируя подробности дела. Тридцатого числа появилась какая-то надежда, потому что свидетели обвинения вызывали к себе ещё больше вопросов, чем сам обвиняемый, а надежды на их показания не оправдывались: защита действовала довольно грамотно и работала на совесть.
Страница 3 из 20
