Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Если бы меня спросили о тех кирпичиках, из которых строилось моё счастье, я бы подумал о каких-то вполне реальных вещах…
Добавить в моё избранное
73 мин, 14 сек 4790
Холмс внимательно прочитывал каждую заметку в каждом детище Флит-стрит — от серьёзных изданий до крикливых отбросов газетного цеха. Однако я видел, что надежды, согревавшие сердца явных и скрытых сторонников бедного ирландца, мой друг не торопится разделить.
Холмс много молчал, много курил, и меня стали тревожить слишком знакомые симптомы, после появления которых я всегда прежде находил на столе шприц и вскрытую ампулу.
В мае стало совершенно ясно, что оправдательного приговора ждать не приходится, хотя «короля жизни» и выпустили под залог, а против одного из свидетелей обвинения был начат другой процесс. Французы только подливали масла в огонь, стремясь отыграться за тот позор, которым британская пресса клеймила их судебную систему во время дела Дрейфуса.
Двадцать четвёртого мая я был вынужден отлучиться по делам после полудня: меня пригласили на консилиум, который собирал мой преемник. К тому времени я уже знал, что доктор Вернер — троюродный кузен Холмса и что мой друг одолжил ему недостающую сумму. К счастью, нам удалось как-то избежать неприятных споров по этому поводу. Когда я возвращался домой, на улицах уже звенели голоса газетчиков, выкрикивающих последнюю новость: присяжные приговорили несчастного писателя к двум годам исправительных работ.
Я поспешил домой. Ещё у двери в нашу квартиру я услышал громкий шорох бумаг. Войдя, я увидел, что Холмс сгребает газеты и сжигает их в камине. Подбежав, я затоптал обрывки, тлеющие в опасной близости от ковра.
— Милый мой, вы так дом спалите, — сказал я, но тут он поднял голову, и я похолодел, увидев совершенно мутный взгляд.
Я быстро огляделся по сторонам в поисках ампул, шприца, любых улик… вздохнул облегчённо, ничего не увидев. Но что же тогда… Шаг, другой… и всё стало ясно, настолько насыщенно парами доброго шотландского виски было дыхание моего друга.
— Боже, Холмс, — вырвалось у меня невольно, настолько я испугался рецидива, — прикажете мне розги завести, как в старых школах? В самом деле, дорогой мой… — больше я ничего не смог сказать и молча раскрыл свой саквояж в поисках флакончика с нашатырём.
Холмс только криво усмехнулся. Я не мог определить, сколько он выпил — раньше он не напивался вообще. Ни разу. Холмс и алкоголь — это были совершенно несовместимые вещи.
Мой друг, кажется, внял моему предупреждению и старательно сминал следующую газету в большой ком, который зашвырнул в камин.
Взгляд его мне по-прежнему не нравился. Я решительно смочил нашатырём клочок ваты и поднёс к его лицу.
Холмс недовольно замычал и отвёл мою руку в сторону.
— Чёрт бы вас подрал, Холмс! — я повысил голос. — Всё понимаю! Но нельзя же так? Вы ещё скажите, что отождествляете…
От возмущения я утратил дар речи.
Холмс только помотал головой, приподнял газету и извлёк из-под неё телеграфный бланк.
— Через час… Пришло через час, после… как вы ушли…
Он отвернулся в сторону, но я успел заметить, что в глазах его стоят слёзы.
Телеграмма была короткой: «Надеюсь, что ты читаешь газеты. Майкрофт».
Я почувствовал, как кровь зашумела у меня в ушах.
— Вот мерзость, — проговорил я ледяным тоном, скомкал и швырнул бланк в камин.
Какого чёрта… какого чёрта этот напыщенный болван продолжает преследовать моего бедного друга своей дурацкой… ревностью, да, ревностью! Пусть даже не пытается прикрываться заботой о какой-то там репутации! Пусть он и есть порой британское правительство — я вспомнил, что это слова Шерлока, и разозлился ещё сильней, — кто знает о существовании какого-то там Майкрофта Холмса, кому он вообще интересен?!
— Ещё немного, — сказал я холодно, — и я, как ваш врач и ваш друг, стану вскрывать вашу корреспонденцию и решать, что достойно вашего внимания, а что способно лишь причинить вред… Ну почему, почему, — я всё-таки сорвался и закричал, — почему, чёрт подери, вы всё ещё позволяете ему портить вашу… нашу жизнь!
Плечи Холмса сгорбились, и я тут же пожалел о своей несдержанности. Кто имел такую привычку кричать на него? Брат? Не похоже — он скорее говорил тише, когда был зол. Может, отец?
Холмс протянул руку и сжал мою ладонь. Его пальцы были ледяными.
— Простите меня, — прошептал он.
Боже, какое раскаяние овладело мной, едва моей руки коснулась его холодная ладонь. Я подошёл ближе, и Холмс обнял меня за талию. Прижав к себе его голову, я погладил его по волосам.
— Мальчик мой, — вырвалось у меня невольно, но тут же я прикусил язык, мысленно себя кляня. Так называл его Майкрофт.
Холмс глубоко вздохнул. Как врач я хорошо распознавал такие вздохи: так вздыхает человек, когда терпит боль, но стесняется стонать или плакать.
Высвободившись, я мягко надавил Холмсу на плечи, заставив его прислониться к спинке кресла. Наклонился и поцеловал в губы. Он протестующе промычал что-то, пытаясь увернуться, смущённый.
Холмс много молчал, много курил, и меня стали тревожить слишком знакомые симптомы, после появления которых я всегда прежде находил на столе шприц и вскрытую ампулу.
В мае стало совершенно ясно, что оправдательного приговора ждать не приходится, хотя «короля жизни» и выпустили под залог, а против одного из свидетелей обвинения был начат другой процесс. Французы только подливали масла в огонь, стремясь отыграться за тот позор, которым британская пресса клеймила их судебную систему во время дела Дрейфуса.
Двадцать четвёртого мая я был вынужден отлучиться по делам после полудня: меня пригласили на консилиум, который собирал мой преемник. К тому времени я уже знал, что доктор Вернер — троюродный кузен Холмса и что мой друг одолжил ему недостающую сумму. К счастью, нам удалось как-то избежать неприятных споров по этому поводу. Когда я возвращался домой, на улицах уже звенели голоса газетчиков, выкрикивающих последнюю новость: присяжные приговорили несчастного писателя к двум годам исправительных работ.
Я поспешил домой. Ещё у двери в нашу квартиру я услышал громкий шорох бумаг. Войдя, я увидел, что Холмс сгребает газеты и сжигает их в камине. Подбежав, я затоптал обрывки, тлеющие в опасной близости от ковра.
— Милый мой, вы так дом спалите, — сказал я, но тут он поднял голову, и я похолодел, увидев совершенно мутный взгляд.
Я быстро огляделся по сторонам в поисках ампул, шприца, любых улик… вздохнул облегчённо, ничего не увидев. Но что же тогда… Шаг, другой… и всё стало ясно, настолько насыщенно парами доброго шотландского виски было дыхание моего друга.
— Боже, Холмс, — вырвалось у меня невольно, настолько я испугался рецидива, — прикажете мне розги завести, как в старых школах? В самом деле, дорогой мой… — больше я ничего не смог сказать и молча раскрыл свой саквояж в поисках флакончика с нашатырём.
Холмс только криво усмехнулся. Я не мог определить, сколько он выпил — раньше он не напивался вообще. Ни разу. Холмс и алкоголь — это были совершенно несовместимые вещи.
Мой друг, кажется, внял моему предупреждению и старательно сминал следующую газету в большой ком, который зашвырнул в камин.
Взгляд его мне по-прежнему не нравился. Я решительно смочил нашатырём клочок ваты и поднёс к его лицу.
Холмс недовольно замычал и отвёл мою руку в сторону.
— Чёрт бы вас подрал, Холмс! — я повысил голос. — Всё понимаю! Но нельзя же так? Вы ещё скажите, что отождествляете…
От возмущения я утратил дар речи.
Холмс только помотал головой, приподнял газету и извлёк из-под неё телеграфный бланк.
— Через час… Пришло через час, после… как вы ушли…
Он отвернулся в сторону, но я успел заметить, что в глазах его стоят слёзы.
Телеграмма была короткой: «Надеюсь, что ты читаешь газеты. Майкрофт».
Я почувствовал, как кровь зашумела у меня в ушах.
— Вот мерзость, — проговорил я ледяным тоном, скомкал и швырнул бланк в камин.
Какого чёрта… какого чёрта этот напыщенный болван продолжает преследовать моего бедного друга своей дурацкой… ревностью, да, ревностью! Пусть даже не пытается прикрываться заботой о какой-то там репутации! Пусть он и есть порой британское правительство — я вспомнил, что это слова Шерлока, и разозлился ещё сильней, — кто знает о существовании какого-то там Майкрофта Холмса, кому он вообще интересен?!
— Ещё немного, — сказал я холодно, — и я, как ваш врач и ваш друг, стану вскрывать вашу корреспонденцию и решать, что достойно вашего внимания, а что способно лишь причинить вред… Ну почему, почему, — я всё-таки сорвался и закричал, — почему, чёрт подери, вы всё ещё позволяете ему портить вашу… нашу жизнь!
Плечи Холмса сгорбились, и я тут же пожалел о своей несдержанности. Кто имел такую привычку кричать на него? Брат? Не похоже — он скорее говорил тише, когда был зол. Может, отец?
Холмс протянул руку и сжал мою ладонь. Его пальцы были ледяными.
— Простите меня, — прошептал он.
Боже, какое раскаяние овладело мной, едва моей руки коснулась его холодная ладонь. Я подошёл ближе, и Холмс обнял меня за талию. Прижав к себе его голову, я погладил его по волосам.
— Мальчик мой, — вырвалось у меня невольно, но тут же я прикусил язык, мысленно себя кляня. Так называл его Майкрофт.
Холмс глубоко вздохнул. Как врач я хорошо распознавал такие вздохи: так вздыхает человек, когда терпит боль, но стесняется стонать или плакать.
Высвободившись, я мягко надавил Холмсу на плечи, заставив его прислониться к спинке кресла. Наклонился и поцеловал в губы. Он протестующе промычал что-то, пытаясь увернуться, смущённый.
Страница 4 из 20
