Фандом: Fallout. Жалеет ли он, что не разнес ей голову тогда, когда эта рыжая сука была беспомощней новорожденного котенка?
Добавить в моё избранное
5 мин, 13 сек 1676
Жалеет ли он, что не разнес ей голову тогда, когда эта рыжая сука была беспомощней новорожденного котенка? Сбитая с толку, огорошенная звуком выстрела и открывшейся ей картиной чужой смерти? Если говорить честно, положа руку на сердце, которого в кибернетическом теле все равно не было предусмотрено, то с превеликим удовольствием он выпустил бы пулю прямо в туповатую после криогенной заморозки физиономию. А если бы он уже тогда знал сколько проблем ждет его из-за Ханны Сильверстоун, то, пожалуй, даже не пожалел бы боеприпасов для пары контрольных выстрелов, чтобы сучка точно никогда не открыла свои зеленые, с коричневыми крапинками, цвета застоявшейся радиоактивной воды, лупалки.
Ненавидит ли он ее? Пожалуй, это слово не в полной мере могло выразить тот коктейль эмоций, который бушевал в душе Келлога всякий раз, когда эта живучая тварь оказывалась в поле его зрения. Страстно, до ощутимой дрожи пальцев, ему хотелось повалить сучку на землю и бить, пока иссеченное мелкими шрамами лицо не превратится в кровавую маску смерти. Останавливало его лишь то, что наемник прекрасно понимал — бить Сильверстоун, это все равно, что пытаться уничтожить собственное отражение. Стоило, наверное, просто развернуться и уйти, оставив бешеную тварь один на один с собственной изуродованной душой, но почему-то Конрад каждый раз привычным движением закидывал на плечо ставшую родной винтовку и следовал за спутницей.
Он смотрит на Сильверстоун — рыжая сука развалилась на обшарпанном диване, откинув голову на спинку. Верхом на ней, обхватив бедра тощими ногами, восседает девица, покрытая многочисленными узорами. Ханна морщится каждый раз, когда игла самодельной татуировочной машинки проникает слишком глубоко под кожу, но не издает ни звука. Лишь все чаще прикладывается к зажатой в левой руке бутылке. Келлог отмечает про себя каждый глоток дрянного пойла проскальзывающий ей в горло и мечтает о том, как подойдет, скинет татуированную шлюху на пол, обхватит шею Сильверстоун холодными металлическими пальцами и будет душить. Душить до тех пор, пока ее тело не выгнется в судороге, руки не начнут скрести по грязно-зеленой обивке, а блядские глаза не выпучатся как у болотника. Но вместо этого он продолжает смотреть на появляющиеся вслед за рукой девки надписи. Под левой ключицей, прямо над сердцем. «Нэйт» и«Шон». Конрад хочет рассмеяться злым, каркающим смехом. Отличная идея написать на себе имя того, в чью башку собственноручно высадила половину обоймы.
Шлюха кладет машинку на столик, любуясь делом рук своих, а потом медленно проводит языком по воспаленной коже. Сильверстоун подхватывает ее под задницу, позволяя обхватить себя ногами за талию, а потом встает, словно не ощущая лишнего веса. Дверь в соседнюю комнату закрывается и Конрад остается один. Брошенная на диване бутылка тускло мерцает под светом засиженной насекомыми лампы. Келлог внимательно изучает игру света на стеклянных гранях, стараясь не слишком прислушиваться к происходящему в соседней комнате. И не вспоминать контраст между загорелым лицом наемницы и болезненно-бледной кожей ее груди.
Она выслушивает заказ молча, скучающе глядя в потолок. Бескровные, тонкие губы кривятся в неискренней улыбке, и Конраду хочется с размаху ударить ее по лицу. Вогнать эту усмешку ей в глотку, вместе с прокуренными желтыми зубами. Но он просто отворачивается, чтобы не видеть хищного выражения глаз Сильверстоун.
Он никогда не был моралистом, отдавая себе отчет в том, что жизнь любого существа стоит не дороже патрона. Поэтому он не узнает себя, когда вид Сильверстоун, деловито обшаривающей карманы очередного трупа, становится невыносимо противным. Она оборачивается к нему, собираясь что-то сказать, но не успевает. Конрад бьет ее в челюсть, и наемница, коротко вскрикнув, падает на пол, раскинув руки в стороны. Рыжие волосы, разметавшиеся по деревянным доскам, тут же промокают от разлитой по полу крови. И Келлогу грезится, что это ее кровь, вытекающая из разбитой головы. Но сука жива. Ее грудь, рвано вздымается, в такт срывающемуся дыханию. Она скалится, с веселым отчаянием глядя в его искусственные глаза. Келлог садится на колени рядом с наемницей, одной рукой вдавливая ее горло в пол, с удовольствием наблюдая за тем, как темнеет от прилива крови ее кожа. Второй рукой он разрывает на ее груди рубаху. Разнокалиберные, криво пришитые пуговицы с веселым перестуком разбегаются по углам. Грудь Ханны покрыта мелкими ржавыми веснушками. Наемник сжимает пальцами маленький, бледно-розовый сосок, заставляя наемницу выгнуться от боли. Девка хрипит, стараясь разжать его руку, держащую ее за горло. В глазах сучки мерцают слезы, впервые после того дня, когда она пришила своего выродка. Такой она нравится ему гораздо больше — испуганной, беспомощной. Униженной. Когда ее глаза начинают закатываться, он разжимает хватку, позволяя ей дышать. Будет очень-очень жаль, если она откинется так быстро. Ханна хрипит, глотая воздух, пытается подняться, но вновь падает, отброшенная ударом кибернетической руки.
Ненавидит ли он ее? Пожалуй, это слово не в полной мере могло выразить тот коктейль эмоций, который бушевал в душе Келлога всякий раз, когда эта живучая тварь оказывалась в поле его зрения. Страстно, до ощутимой дрожи пальцев, ему хотелось повалить сучку на землю и бить, пока иссеченное мелкими шрамами лицо не превратится в кровавую маску смерти. Останавливало его лишь то, что наемник прекрасно понимал — бить Сильверстоун, это все равно, что пытаться уничтожить собственное отражение. Стоило, наверное, просто развернуться и уйти, оставив бешеную тварь один на один с собственной изуродованной душой, но почему-то Конрад каждый раз привычным движением закидывал на плечо ставшую родной винтовку и следовал за спутницей.
Он смотрит на Сильверстоун — рыжая сука развалилась на обшарпанном диване, откинув голову на спинку. Верхом на ней, обхватив бедра тощими ногами, восседает девица, покрытая многочисленными узорами. Ханна морщится каждый раз, когда игла самодельной татуировочной машинки проникает слишком глубоко под кожу, но не издает ни звука. Лишь все чаще прикладывается к зажатой в левой руке бутылке. Келлог отмечает про себя каждый глоток дрянного пойла проскальзывающий ей в горло и мечтает о том, как подойдет, скинет татуированную шлюху на пол, обхватит шею Сильверстоун холодными металлическими пальцами и будет душить. Душить до тех пор, пока ее тело не выгнется в судороге, руки не начнут скрести по грязно-зеленой обивке, а блядские глаза не выпучатся как у болотника. Но вместо этого он продолжает смотреть на появляющиеся вслед за рукой девки надписи. Под левой ключицей, прямо над сердцем. «Нэйт» и«Шон». Конрад хочет рассмеяться злым, каркающим смехом. Отличная идея написать на себе имя того, в чью башку собственноручно высадила половину обоймы.
Шлюха кладет машинку на столик, любуясь делом рук своих, а потом медленно проводит языком по воспаленной коже. Сильверстоун подхватывает ее под задницу, позволяя обхватить себя ногами за талию, а потом встает, словно не ощущая лишнего веса. Дверь в соседнюю комнату закрывается и Конрад остается один. Брошенная на диване бутылка тускло мерцает под светом засиженной насекомыми лампы. Келлог внимательно изучает игру света на стеклянных гранях, стараясь не слишком прислушиваться к происходящему в соседней комнате. И не вспоминать контраст между загорелым лицом наемницы и болезненно-бледной кожей ее груди.
Она выслушивает заказ молча, скучающе глядя в потолок. Бескровные, тонкие губы кривятся в неискренней улыбке, и Конраду хочется с размаху ударить ее по лицу. Вогнать эту усмешку ей в глотку, вместе с прокуренными желтыми зубами. Но он просто отворачивается, чтобы не видеть хищного выражения глаз Сильверстоун.
Он никогда не был моралистом, отдавая себе отчет в том, что жизнь любого существа стоит не дороже патрона. Поэтому он не узнает себя, когда вид Сильверстоун, деловито обшаривающей карманы очередного трупа, становится невыносимо противным. Она оборачивается к нему, собираясь что-то сказать, но не успевает. Конрад бьет ее в челюсть, и наемница, коротко вскрикнув, падает на пол, раскинув руки в стороны. Рыжие волосы, разметавшиеся по деревянным доскам, тут же промокают от разлитой по полу крови. И Келлогу грезится, что это ее кровь, вытекающая из разбитой головы. Но сука жива. Ее грудь, рвано вздымается, в такт срывающемуся дыханию. Она скалится, с веселым отчаянием глядя в его искусственные глаза. Келлог садится на колени рядом с наемницей, одной рукой вдавливая ее горло в пол, с удовольствием наблюдая за тем, как темнеет от прилива крови ее кожа. Второй рукой он разрывает на ее груди рубаху. Разнокалиберные, криво пришитые пуговицы с веселым перестуком разбегаются по углам. Грудь Ханны покрыта мелкими ржавыми веснушками. Наемник сжимает пальцами маленький, бледно-розовый сосок, заставляя наемницу выгнуться от боли. Девка хрипит, стараясь разжать его руку, держащую ее за горло. В глазах сучки мерцают слезы, впервые после того дня, когда она пришила своего выродка. Такой она нравится ему гораздо больше — испуганной, беспомощной. Униженной. Когда ее глаза начинают закатываться, он разжимает хватку, позволяя ей дышать. Будет очень-очень жаль, если она откинется так быстро. Ханна хрипит, глотая воздух, пытается подняться, но вновь падает, отброшенная ударом кибернетической руки.
Страница 1 из 2
