Фандом: Дом, в котором. Без элемента жестокости в основе всякого спектакля театр невозможен. Поскольку мы сегодня находимся в состоянии вырождения, только через кожу можно вводить метафизику в сознание.
Добавить в моё избранное
10 мин, 4 сек 13484
One man's poison is another man's meat
One man's agony, another man's treat
Artaud lived with his neck
Placed firmly in the noose
Eyes black with pain,
Limbs in cramps contorted
The theatre and its double
The void and the aborted
Отрава одного — для другого мясо,
Агония одного — для другого лекарство.
Арто жил с петлей,
Прочно затянутой на шее,
С глазами, черными от боли,
С конечностями, вывернутыми в судорогах.
Театр и его двойник,
Пустота и недоразвитость.
Bauhaus — Antonin Artaud
Волк был заперт в известняковой пещере. Его похитили спецслужбы из-за раскрытия обществу государственной тайны.
Волк выкручивал сделанным несколько минут назад бумажным журавликам шеи и отказывался думать о том, что он в Могильнике. Нет. Просто Белобрысый с Пышкой обладали дерьмовым чувством юмора, когда посчитали забавным запереть его в белой палате. Придурки, никакого уважения к вожаку. Когда он выберется, то начистит всем морды.
Отказывался думать. Но его мысли, обернувшиеся непрошенными гостями, превратились в его врагов.
Глубоко выдохнув, Волк расправил смятые шеи бумажных журавликов, открыл тумбочку и положил их к остальным. Вот только, сколько бы он не извинялся, выглаживая смятую бумагу — прежней она не станет.
А станет ли он прежним Волком, когда вернётся?
Он почти месяц — почти целую жизнь! — провёл в этом месте. Кто знал, сколько ему оставалось? Ещё месяц? Ещё год? Ещё десять…
Тихий скрип. Тихий разговор двух из Птичника прервался. Пришла Рыжая — последний ангел-хранитель этого отданного во владения Дьяволу места. Даже черти в белом не имели над ней власти — она приходила к кому угодно и когда угодно, точно так же и уходила, когда ей заблагорассудится. Меньшего от той, кто водил дружбу со Смертью, и не ожидалось.
Она прожигала Волка чёрными глазами, взмахнула спутанными рыжими волосами.
Верный человек — вот и всё, что подарило ему это проклятое место.
— Ты узнала о том, что я просил?
— Нет. Прости. Ничего не известно. — Рыжая спокойно смотрела в глаза Волку, в то время как последний отчаянно желал перерезать ей горло.
Знала. Она наверняка что-то знала о том, почему его не хотели выпускать из Могильника уже почти месяц, но молчала. Боялась огорчить, потому что узнала о том, что ему никогда отсюда не выбраться?!
— Это правда, что ты ничего не знаешь?! Клянёшься?
— Да. Успокойся и не смотри на меня так, я не враг тебе, Волк.
— Прости. Я просто устал от того, что ничего не знаю.
Волк откинулся на кровати и уставился в потолок. Через несколько секунд хлопнула дверь, а следом — раздался смешок с соседней кровати. Но Волк давно перестал огрызаться на соседей.
Им доставались самые могильные койки из всех — белые-белые, а тумбочки рядом — пустые, как души Пауков. Его же койка и содержание тумбочки были не в пример лучше. Смятые простыни, которые он тайком всегда чуть-чуть присыпал землёй из цветочных горшков — так спать было куда удобнее, а спина почти не болела. В тумбочке много книг, из-за наличия которых его поначалу дразнили. А ещё — бумажные журавлики, которые Волк складывал днём, а ночью поджигал по одному, загадывая на каждого сгоревшего журавлика одно и то же желание — выбраться из Могильника. Первую неделю он, правда, просил, чтобы спина наконец перестала болеть, но теперь Волк казался самому себе умудрённым опытом старцем, понимавшим, что спина больше никогда не перестанет болеть.
Волк достал из-под подушки книгу, которую он прочитал вчера и перечитывал по отрывкам сегодня. «Театр и его Двойник», автор: Антонен Арто. В плане чтения Волк был всеяден, а уж находясь в Могильнике — особенно. Учебная литература была перечитана от корки до корки, художественной всегда не хватало, а в последний год её нельзя было читать вне библиотеки — на руки Волку редкие книжки доставались только благодаря Лосю. Но то были его книги — не библиотечные.
«Театр» Арто был принесён случайно. Очевидно, что Лось его не читал — иначе никогда бы не отдал Волку.
А тот, поначалу с недоумением читая книгу, в конце концов нырял с головой в порой малопонятные, а порой — гениально-очевидные слова.
Это было что-то странное и потрясающее.
Внешняя чёрствость, прикрывавшая внутреннюю пустоту, Волк никогда не был в театре, но Арто писал яркими красками слов на холсте смысла — истина открывалась перед глазами, словно Волк сам был всему свидетелем. Театр в своём привычном понимании утрачивал влияние, потому что кино и цирки, в отличие от него, умели дарить острые ощущения — то, за чем на самом деле гонится публика.
Что оставалось делать? Создавать двойника с одноимённым названием, что же ещё? Чистого, эмоционального, откровенного и жестокого.
One man's agony, another man's treat
Artaud lived with his neck
Placed firmly in the noose
Eyes black with pain,
Limbs in cramps contorted
The theatre and its double
The void and the aborted
Отрава одного — для другого мясо,
Агония одного — для другого лекарство.
Арто жил с петлей,
Прочно затянутой на шее,
С глазами, черными от боли,
С конечностями, вывернутыми в судорогах.
Театр и его двойник,
Пустота и недоразвитость.
Bauhaus — Antonin Artaud
Волк был заперт в известняковой пещере. Его похитили спецслужбы из-за раскрытия обществу государственной тайны.
Волк выкручивал сделанным несколько минут назад бумажным журавликам шеи и отказывался думать о том, что он в Могильнике. Нет. Просто Белобрысый с Пышкой обладали дерьмовым чувством юмора, когда посчитали забавным запереть его в белой палате. Придурки, никакого уважения к вожаку. Когда он выберется, то начистит всем морды.
Отказывался думать. Но его мысли, обернувшиеся непрошенными гостями, превратились в его врагов.
Глубоко выдохнув, Волк расправил смятые шеи бумажных журавликов, открыл тумбочку и положил их к остальным. Вот только, сколько бы он не извинялся, выглаживая смятую бумагу — прежней она не станет.
А станет ли он прежним Волком, когда вернётся?
Он почти месяц — почти целую жизнь! — провёл в этом месте. Кто знал, сколько ему оставалось? Ещё месяц? Ещё год? Ещё десять…
Тихий скрип. Тихий разговор двух из Птичника прервался. Пришла Рыжая — последний ангел-хранитель этого отданного во владения Дьяволу места. Даже черти в белом не имели над ней власти — она приходила к кому угодно и когда угодно, точно так же и уходила, когда ей заблагорассудится. Меньшего от той, кто водил дружбу со Смертью, и не ожидалось.
Она прожигала Волка чёрными глазами, взмахнула спутанными рыжими волосами.
Верный человек — вот и всё, что подарило ему это проклятое место.
— Ты узнала о том, что я просил?
— Нет. Прости. Ничего не известно. — Рыжая спокойно смотрела в глаза Волку, в то время как последний отчаянно желал перерезать ей горло.
Знала. Она наверняка что-то знала о том, почему его не хотели выпускать из Могильника уже почти месяц, но молчала. Боялась огорчить, потому что узнала о том, что ему никогда отсюда не выбраться?!
— Это правда, что ты ничего не знаешь?! Клянёшься?
— Да. Успокойся и не смотри на меня так, я не враг тебе, Волк.
— Прости. Я просто устал от того, что ничего не знаю.
Волк откинулся на кровати и уставился в потолок. Через несколько секунд хлопнула дверь, а следом — раздался смешок с соседней кровати. Но Волк давно перестал огрызаться на соседей.
Им доставались самые могильные койки из всех — белые-белые, а тумбочки рядом — пустые, как души Пауков. Его же койка и содержание тумбочки были не в пример лучше. Смятые простыни, которые он тайком всегда чуть-чуть присыпал землёй из цветочных горшков — так спать было куда удобнее, а спина почти не болела. В тумбочке много книг, из-за наличия которых его поначалу дразнили. А ещё — бумажные журавлики, которые Волк складывал днём, а ночью поджигал по одному, загадывая на каждого сгоревшего журавлика одно и то же желание — выбраться из Могильника. Первую неделю он, правда, просил, чтобы спина наконец перестала болеть, но теперь Волк казался самому себе умудрённым опытом старцем, понимавшим, что спина больше никогда не перестанет болеть.
Волк достал из-под подушки книгу, которую он прочитал вчера и перечитывал по отрывкам сегодня. «Театр и его Двойник», автор: Антонен Арто. В плане чтения Волк был всеяден, а уж находясь в Могильнике — особенно. Учебная литература была перечитана от корки до корки, художественной всегда не хватало, а в последний год её нельзя было читать вне библиотеки — на руки Волку редкие книжки доставались только благодаря Лосю. Но то были его книги — не библиотечные.
«Театр» Арто был принесён случайно. Очевидно, что Лось его не читал — иначе никогда бы не отдал Волку.
А тот, поначалу с недоумением читая книгу, в конце концов нырял с головой в порой малопонятные, а порой — гениально-очевидные слова.
Это было что-то странное и потрясающее.
Внешняя чёрствость, прикрывавшая внутреннюю пустоту, Волк никогда не был в театре, но Арто писал яркими красками слов на холсте смысла — истина открывалась перед глазами, словно Волк сам был всему свидетелем. Театр в своём привычном понимании утрачивал влияние, потому что кино и цирки, в отличие от него, умели дарить острые ощущения — то, за чем на самом деле гонится публика.
Что оставалось делать? Создавать двойника с одноимённым названием, что же ещё? Чистого, эмоционального, откровенного и жестокого.
Страница 1 из 3
