Фандом: Дом, в котором. Без элемента жестокости в основе всякого спектакля театр невозможен. Поскольку мы сегодня находимся в состоянии вырождения, только через кожу можно вводить метафизику в сознание.
Добавить в моё избранное
10 мин, 4 сек 13485
Вот только у театра были тысячи лет для собственного формирования, так что двойник выглядел по сравнению с ним недоразвитым окровавленным младенцем. И пусть двойник не изменился, всё было не напрасно.
Недоразвитость всегда была лучше пустоты. Так, по крайней мере, считал Волк.
Апатия утекала с каждой перечитываемой строчкой, Волк хотел резво вскочить и творить то, о чём ему говорил «Театр». Он забыл про боль в спине, забыл о том, что стены вокруг него — стены Могильника.
Актёр не должен останавливаться! Не должен молчать! Все его слова разнесут по кирпичикам это проклятое место. Все его слова, подчинённые спектаклю, разумеется.
Актёр — это самый важный элемент, так как от эффективности его игры зависит успех спектакля, и одновременно элемент пассивный и нейтральный, поскольку ему строго отказано во всякой личной инициативе. Есть, однако, области, где он не соблюдает столь строгих правил, и между актёром, от которого требуют просто воспроизвести рыдания, и актёром, который должен произнести речь со всеми признаками внутренней убежденности, лежит целая пропасть, отделяющая человека от инструмента.
Актёр нуждался только в одном — в зрителях. И они у Волка были.
Волк вскочил и начал бегать по комнате, срывать белые простыни с не занятых кроватей и развешивать их по стенам, цепляя за настенные светильники. Спустя пару минут несколько его соседей, пусть и ругаясь такими словами, которые Волк ещё не слышал — но запоминал, — сдвигали в центр палаты кровати, под командованием Волка.
— Ну на хрена тебе это надо? — ворчали они, тем не менее, подчиняясь приказам.
— Хочу сыграть сцену из постановки, сценарий которой я недавно прочитал, а вы будете смотреть, — ответил Волк так, словно отвечал на глупый вопрос в своей жизни.
— Чего?!
— Хочу сыграть…
— Не надо повторять! Я имел в виду…
— Вам разве не скучно, чёрт вас побери? — перебил Волк.
Вопрос был риторическим. Хотя, если бы Волка успели спросить о том, зачем он собирался играть постановку — ну, или её часть, — то он бы не нашёлся с ответом. Но Волка не спросили — будущие зрители теперь сами выглядели так, будто в происходящем не было ничего странного, а ещё через десяток секунд додумались до того, что это такая новая мода пошла — устраивать театральные постановки в Могильнике. Да, странно. Но, в самом деле, что ещё здесь оставалось делать? В Могильнике не было никаких развлечений. В нём даже нормальных людей почти не было.
— Так, а зачем заставил сдвигать койки в центр комнаты? Ведь, вроде бы, нужно освободить центр, расставив койки по периметру…
— Прошлый век! Неужели не поняли — у нас будет не скука смертная, а новаторская концепция! Настоящий театр с настоящими тревогами, проблемами и людьми. Зрители больше не зрители, о нет, они — в самом центре событий и важны так же, как и актёры — поэтому они и расположены в центре!
Мы уничтожим сцену и зал и заменим их единственной площадкой, без перегородок и барьеров, которая и станет местом действий. Будет установлена прямая связь между зрителем и спектаклем и между актёром и зрителем, зритель будет находиться в самой гуще действия, окруженный и пронизанный им. Вовлечение зрителя в действие порождает сама форма зала.
Покинув современные театральные залы, мы придем в ангар или какое-нибудь зернохранилище и перестроим их в том духе, который нашел свое воплощение в архитектуре некоторых церквей, священных мест и храмов Верхнего Тибета.
Внутри такой конструкции будут царить особые отношения высоты и глубины. Зал будет окружен четырьмя стенами, без всяких украшений, публика будет сидеть посреди зала, внизу, на подвижных креслах, которые позволят ей следить за спектаклем, разворачивающимся вокруг нее со всех сторон. Отсутствие сцены в привычном смысле слова заставит смещать действие к четырем углам зала. Сцены будут разыгрываться на фоне стен, покрашенных известью, чтобы поглощать свет.
— Зрители также важны?
— А какая это… Как её? Концепция! Чья она?
— Антонена Арто! Невежды, чёрт вас побери, — со снисхождением ответил Волк. — Его концепция — свежий воздух, чистый, ничем не разбавленный модернизм, несведущие отроки!
— Эй, тебе точно восемь, зазнайка?!
— А я говорил — от тех, кто столько времени проводит, читая книжки, всего можно ожидать.
— Я уже понял, что объяснять вам тонкости современного преобразования театральной постановки нет смысла. — Рот Волка подрагивал от смеха, но глаза были серьёзны. — Так вы будете смотреть или болтать?
Собеседники Волка переглянулись и сели на сдвинутые в центр спальни кровати. Волк метнулся к окнам и задёрнул шторы, затем включил свой, когда-то с боем отобранный проигрыватель и оглянулся. Без масок можно было и обойтись, манекены вполне могли бы заменить тумбочки. Но разве эти неучи поняли бы его замысел?
Недоразвитость всегда была лучше пустоты. Так, по крайней мере, считал Волк.
Апатия утекала с каждой перечитываемой строчкой, Волк хотел резво вскочить и творить то, о чём ему говорил «Театр». Он забыл про боль в спине, забыл о том, что стены вокруг него — стены Могильника.
Актёр не должен останавливаться! Не должен молчать! Все его слова разнесут по кирпичикам это проклятое место. Все его слова, подчинённые спектаклю, разумеется.
Актёр — это самый важный элемент, так как от эффективности его игры зависит успех спектакля, и одновременно элемент пассивный и нейтральный, поскольку ему строго отказано во всякой личной инициативе. Есть, однако, области, где он не соблюдает столь строгих правил, и между актёром, от которого требуют просто воспроизвести рыдания, и актёром, который должен произнести речь со всеми признаками внутренней убежденности, лежит целая пропасть, отделяющая человека от инструмента.
Актёр нуждался только в одном — в зрителях. И они у Волка были.
Волк вскочил и начал бегать по комнате, срывать белые простыни с не занятых кроватей и развешивать их по стенам, цепляя за настенные светильники. Спустя пару минут несколько его соседей, пусть и ругаясь такими словами, которые Волк ещё не слышал — но запоминал, — сдвигали в центр палаты кровати, под командованием Волка.
— Ну на хрена тебе это надо? — ворчали они, тем не менее, подчиняясь приказам.
— Хочу сыграть сцену из постановки, сценарий которой я недавно прочитал, а вы будете смотреть, — ответил Волк так, словно отвечал на глупый вопрос в своей жизни.
— Чего?!
— Хочу сыграть…
— Не надо повторять! Я имел в виду…
— Вам разве не скучно, чёрт вас побери? — перебил Волк.
Вопрос был риторическим. Хотя, если бы Волка успели спросить о том, зачем он собирался играть постановку — ну, или её часть, — то он бы не нашёлся с ответом. Но Волка не спросили — будущие зрители теперь сами выглядели так, будто в происходящем не было ничего странного, а ещё через десяток секунд додумались до того, что это такая новая мода пошла — устраивать театральные постановки в Могильнике. Да, странно. Но, в самом деле, что ещё здесь оставалось делать? В Могильнике не было никаких развлечений. В нём даже нормальных людей почти не было.
— Так, а зачем заставил сдвигать койки в центр комнаты? Ведь, вроде бы, нужно освободить центр, расставив койки по периметру…
— Прошлый век! Неужели не поняли — у нас будет не скука смертная, а новаторская концепция! Настоящий театр с настоящими тревогами, проблемами и людьми. Зрители больше не зрители, о нет, они — в самом центре событий и важны так же, как и актёры — поэтому они и расположены в центре!
Мы уничтожим сцену и зал и заменим их единственной площадкой, без перегородок и барьеров, которая и станет местом действий. Будет установлена прямая связь между зрителем и спектаклем и между актёром и зрителем, зритель будет находиться в самой гуще действия, окруженный и пронизанный им. Вовлечение зрителя в действие порождает сама форма зала.
Покинув современные театральные залы, мы придем в ангар или какое-нибудь зернохранилище и перестроим их в том духе, который нашел свое воплощение в архитектуре некоторых церквей, священных мест и храмов Верхнего Тибета.
Внутри такой конструкции будут царить особые отношения высоты и глубины. Зал будет окружен четырьмя стенами, без всяких украшений, публика будет сидеть посреди зала, внизу, на подвижных креслах, которые позволят ей следить за спектаклем, разворачивающимся вокруг нее со всех сторон. Отсутствие сцены в привычном смысле слова заставит смещать действие к четырем углам зала. Сцены будут разыгрываться на фоне стен, покрашенных известью, чтобы поглощать свет.
— Зрители также важны?
— А какая это… Как её? Концепция! Чья она?
— Антонена Арто! Невежды, чёрт вас побери, — со снисхождением ответил Волк. — Его концепция — свежий воздух, чистый, ничем не разбавленный модернизм, несведущие отроки!
— Эй, тебе точно восемь, зазнайка?!
— А я говорил — от тех, кто столько времени проводит, читая книжки, всего можно ожидать.
— Я уже понял, что объяснять вам тонкости современного преобразования театральной постановки нет смысла. — Рот Волка подрагивал от смеха, но глаза были серьёзны. — Так вы будете смотреть или болтать?
Собеседники Волка переглянулись и сели на сдвинутые в центр спальни кровати. Волк метнулся к окнам и задёрнул шторы, затем включил свой, когда-то с боем отобранный проигрыватель и оглянулся. Без масок можно было и обойтись, манекены вполне могли бы заменить тумбочки. Но разве эти неучи поняли бы его замысел?
Страница 2 из 3
