Фандом: Дом, в котором. Без элемента жестокости в основе всякого спектакля театр невозможен. Поскольку мы сегодня находимся в состоянии вырождения, только через кожу можно вводить метафизику в сознание.
Добавить в моё избранное
10 мин, 4 сек 13486
И Волк начал играть. Слабого постукивания, скрипов и шорохов, что предшествовали одной из песен Баухауз, было достаточно, чтобы нагнать нужную атмосферу напряжённости. Остальное зависело только от Волка.
Спектакль будет зашифрован от начала до конца, как и язык. Только тогда в нем не будет лишних движений, все движения будут подчиняться определенному ритму; и каждый персонаж, как предельно ярко выраженный тип, его жестикуляция, выражение лица, костюм предстанут как ряд световых вспышек.
Волк пересказывал только монологи, потому что, опять же, не был уверен в том, поймут ли зрители, что он отыгрывал сразу за всех. Сложно быть актёром — всегда приходилось опускаться на одну планку со зрителем, чтобы суметь донести хотя бы часть своего замысла.
Когда шорохи и скрипы прошли, а песня нашла свой ритм, спина Волка почти перестала болеть. Мрачность и напряжённость мелодий, ритмов, сюжетов всегда наполняли его душу радостью, снимали с души, пронзавшие её насквозь, крюки. Старые воспоминания, болезни — отступали в тень его сознания, приводя на своё место катарсис. Волк любил заумные слова, особенно, когда произносил их вслух каким-нибудь недоумкам, но это сложное понятие охарактеризовал для себя просто — чувство счастья и умиротворения во время кульминации напряжённого произведения — будь оно книгой, постановкой или песней — особенно если это песня Баухауз.
Волк носился по комнате и, даже удивительно, с него не сводили глаз. Приятно, чёрт возьми!
Следует возродить идею цельного спектакля. Вопрос в том, как заставить говорить, чем питать и чем заполнять пространство, чтобы, как взрывчатка, заложенная в гладкой скалистой стене, оно неожиданно породило гейзеры и цветы.
Целью актёра в «театре жестокости» Арто — добиться достижения катарсиса зрителями. А для Волка не существовало полумер — либо достигать дна, либо не трогать воду. Так что, раз начал, они обязательно должны испытать его — или Волк не актёр!
Донести до зрителей множество истин одновременно. Рассказать об индивидуализме, пусть он и был для этих стайных зверей просто словом. Донести до них о том, что яд для одного, для другого — пища. Что напряжение и страдания в других всегда освобождали душу Волка от собственного напряжения, но для того же Горбача лекарство Волка становилось немыслимой агонией. Донести то, сколько красоты может быть в самом откровенном уродстве.
Однако центральная площадка все же сохранится, она не будет служить сценой в собственном смысле слова, но даст возможность соединить и завязать заново основную нить действия всякий раз, когда это нужно.
Волк ходил по кругу, действие развивалось, но Волк всегда возвращался и ненадолго замирал на ключевом месте — возле окна.
Дойдя до своей тумбочки, Волк открыл её и достал всех сложенных им за сегодня бумажных журавликов, затем — выложил их в ряд у занавешенного окна. Тринадцать. Достал из кармана пижамных штанов спички и, медленно переходя от одного к другому, поджигал их.
Неожиданно накал достигнет предела, разразится в нескольких местах пожаром, и истинная иллюзия, а не просто прямое воздействие спектакля на зрителя, перестанет быть пустым звуком. Распространение действия в огромном пространстве приведет к тому, что освещение какой-то сцены и различные световые эффекты спектакля будут захватывать и публику, и актёров.
Журавлики обратились в пепел, а штора, на которую перекинулся огонь, горела очень некрасиво — не горела даже, а обугливалась. Но планеты сошлись: кульминация песни — крик, звон тарелок и грохот барабанов, кульминационный монолог Волка, и в этот же момент огонь перекинулся на подвешенные на настенных светильниках покрывала. Только сейчас Волк со всем вниманием посмотрел на своих зрителей… Да, это был он, катарсис!
Как красивы зрители, испытавшие его, чёрт возьми!
Волк сдёрнул одно из загоревшихся покрывал к ногам зрителей в тот момент, когда дверь распахнулась, а в дверном проёме показался перепуганный Лось.
Волк слушал испуганные крики своих зрителей, смотрел на ворвавшегося Лося, его губы дрожали от смеха, а глаза были серьёзны.
Без элемента жестокости в основе всякого спектакля театр невозможен. Поскольку мы сегодня находимся в состоянии вырождения, только через кожу можно вводить метафизику в сознание.
Спектакль будет зашифрован от начала до конца, как и язык. Только тогда в нем не будет лишних движений, все движения будут подчиняться определенному ритму; и каждый персонаж, как предельно ярко выраженный тип, его жестикуляция, выражение лица, костюм предстанут как ряд световых вспышек.
Волк пересказывал только монологи, потому что, опять же, не был уверен в том, поймут ли зрители, что он отыгрывал сразу за всех. Сложно быть актёром — всегда приходилось опускаться на одну планку со зрителем, чтобы суметь донести хотя бы часть своего замысла.
Когда шорохи и скрипы прошли, а песня нашла свой ритм, спина Волка почти перестала болеть. Мрачность и напряжённость мелодий, ритмов, сюжетов всегда наполняли его душу радостью, снимали с души, пронзавшие её насквозь, крюки. Старые воспоминания, болезни — отступали в тень его сознания, приводя на своё место катарсис. Волк любил заумные слова, особенно, когда произносил их вслух каким-нибудь недоумкам, но это сложное понятие охарактеризовал для себя просто — чувство счастья и умиротворения во время кульминации напряжённого произведения — будь оно книгой, постановкой или песней — особенно если это песня Баухауз.
Волк носился по комнате и, даже удивительно, с него не сводили глаз. Приятно, чёрт возьми!
Следует возродить идею цельного спектакля. Вопрос в том, как заставить говорить, чем питать и чем заполнять пространство, чтобы, как взрывчатка, заложенная в гладкой скалистой стене, оно неожиданно породило гейзеры и цветы.
Целью актёра в «театре жестокости» Арто — добиться достижения катарсиса зрителями. А для Волка не существовало полумер — либо достигать дна, либо не трогать воду. Так что, раз начал, они обязательно должны испытать его — или Волк не актёр!
Донести до зрителей множество истин одновременно. Рассказать об индивидуализме, пусть он и был для этих стайных зверей просто словом. Донести до них о том, что яд для одного, для другого — пища. Что напряжение и страдания в других всегда освобождали душу Волка от собственного напряжения, но для того же Горбача лекарство Волка становилось немыслимой агонией. Донести то, сколько красоты может быть в самом откровенном уродстве.
Однако центральная площадка все же сохранится, она не будет служить сценой в собственном смысле слова, но даст возможность соединить и завязать заново основную нить действия всякий раз, когда это нужно.
Волк ходил по кругу, действие развивалось, но Волк всегда возвращался и ненадолго замирал на ключевом месте — возле окна.
Дойдя до своей тумбочки, Волк открыл её и достал всех сложенных им за сегодня бумажных журавликов, затем — выложил их в ряд у занавешенного окна. Тринадцать. Достал из кармана пижамных штанов спички и, медленно переходя от одного к другому, поджигал их.
Неожиданно накал достигнет предела, разразится в нескольких местах пожаром, и истинная иллюзия, а не просто прямое воздействие спектакля на зрителя, перестанет быть пустым звуком. Распространение действия в огромном пространстве приведет к тому, что освещение какой-то сцены и различные световые эффекты спектакля будут захватывать и публику, и актёров.
Журавлики обратились в пепел, а штора, на которую перекинулся огонь, горела очень некрасиво — не горела даже, а обугливалась. Но планеты сошлись: кульминация песни — крик, звон тарелок и грохот барабанов, кульминационный монолог Волка, и в этот же момент огонь перекинулся на подвешенные на настенных светильниках покрывала. Только сейчас Волк со всем вниманием посмотрел на своих зрителей… Да, это был он, катарсис!
Как красивы зрители, испытавшие его, чёрт возьми!
Волк сдёрнул одно из загоревшихся покрывал к ногам зрителей в тот момент, когда дверь распахнулась, а в дверном проёме показался перепуганный Лось.
Волк слушал испуганные крики своих зрителей, смотрел на ворвавшегося Лося, его губы дрожали от смеха, а глаза были серьёзны.
Без элемента жестокости в основе всякого спектакля театр невозможен. Поскольку мы сегодня находимся в состоянии вырождения, только через кожу можно вводить метафизику в сознание.
Страница 3 из 3
