Тишина

Полная тишина, всепоглощающая, такая — чтобы даже Фрэнсис Хамон отбросил прочь свою любовь к спорам, картам и пирушкам. Впрочем, учитывая тот факт, что он всё-таки переехал на целый месяц из Кратве Щеу в тихое крохотное поместье (а главное — целый месяц никак не беспокоил генерала), Феодоракис даже был готов простить любовнику некоторые способы нарушить эту тишину.

Филипп вышел из душного кабинета, где по воле случая ему пришлось провести около месяца — учитывая тот удивительный факт, что Джурвасаг совершенно не собирался принимать магию карт, то, что работать пришлось в маленьком поместьице на границе Гермиланты с Трууком, можно было считать самым настоящим везением — и оказался в саду. Маленьком и не слишком ухоженном. Это Феодоракис заметил ещё тогда, когда приезжал сюда. Всё-таки, неплохая это была идея, подумалось генералу, разместиться на время исследований и расчётов в одноэтажном флигельке. Комната там была всего одна, а сам флигель находился в отдалении от дома, а, следовательно, было больше шансов убедить Хамона побыть — хоть раз в жизни — хорошим человеком и не дёргать генерала по любому поводу.

Теперь, когда все дела были сделаны, а до окончания времени, выделенного Филиппу на создание карты, оставалось около недели, можно было отдохнуть. Феодорокис чувствовал себя до невозможности уставшим, но в целом был вполне доволен — задание было выполнено, время осталось, брат и его Кратве Щеу были далеко-далеко, падишахи засели на Джурвасаге, перебирали бумаги, ловили кого-нибудь из опальных жрецов, чокнутых учёных или горделивых колдунов с манией величия, развлекались, крутили романы или делали ещё что-нибудь. Главное — не надоедали. Генерал старался внушить себе эту мысль, потому что от неё становилось как-то не по себе, и казалось, что привыкнуть к подобному просто невозможно. Получалось слабо, но он продолжал твердить себе про отдых снова и снова — пока этот факт не вызовет радость.

В саду было не так душно и куда прохладнее. А ещё цвели оттареггии, каждый цветок которых был размером с ладонь. Оттарггии могли быть разноцветными, жёлтыми или фиолетовыми, насколько Филипп знал из рассказов собственной гувернантки (только она учила его уже так давно, что он едва ли мог вспомнить об этом растении ещё хоть что-нибудь). И, по правде говоря, насколько Феодоракис было известно — цветы должны были быть несколько крупнее. Но, возможно, в этом случае стоило винить Леона и то, что в поместье не было садовника.

Дом тут был двухэтажный. Это было древнее, деревянное сооружение, давно нуждавшееся в перестройке. На первом этаже находились комнаты для слуг, кухня, зал для танцев (ужасно маленький — едва ли здесь могло поместиться больше десяти-двенадцати пар гостей) и столовая, где постоянно что-то сыпалось с потолка. На втором — три спальни, из которых Филипп предпочёл занять самую маленькую и самую чистую, а Хамон с этим решением вполне согласился, не используемые сейчас будуар, детская и классная, а так же — комната для занятий музыкой и маленькая гостиная, в которой когда-то давно были занавески красивого бирюзового цвета и с узором в виде каких-то павлинов и оленей (занавески были жестоко уничтожены самим Филиппом, когда он в последний раз здесь бывал). В целом — поместье нуждалось в ремонте. Капитальном ремонте. И этот дом, и флигель, и даже сад, в котором дорожки были кривыми, а цветы почти не росли.

К сожалению, Филипп знал характер своего несносного братца, любившего присваивать себе всё имущество рода, а значит — все красивые дворцы, замки и поместья на Гермиланте. Леон забирал их все, переделывал под себя, заселял своими любовницами, внебрачными детьми, соратниками и прочими, прочими, прочими… Главное — чтобы брат ничего хорошего получить не смог. А здесь было так тихо и спокойно, что едва ли можно было посметь нарушить это кроткое уединение только ради комфорта.

Дверь чёрного хода противно заскрипела, когда Феодоракис открыл её, открывая обзор на крутую узкую лесенку, на некоторые ступени которой едва ли возможно было наступать, не опасаясь переломать себе ноги. Пол под ногами скрипел не менее противно. И отвратительно громко. Но Филипп умудрился различить ещё какой-то звук, донёсшийся со второго этажа. Сначала он подумал, что показалось. Мало ли что может показаться после целого месяца работы над этой треклятой картой, которую так хотел заполучить себе Вэлариу?

Феодорокис почти поднялся по лестнице, когда звук раздался снова. Кто-то смеялся — тихо и звонко. Кто-то смеялся, и Филипп не знал во всём поместье ни одного человека, который мог бы смеяться так. Это совершенно точно был ребёнок. Маленький ребёнок, которого не должно было быть в поместье. И желательно — на расстоянии нескольких сотен миль от него. Детей, по правде говоря, видеть генерал совсем не хотел. Он никогда не любил с ними возиться и вообще — приближаться к ним ближе, чем этого требовали приличия.

Раздражение удушливой волной поднялось в груди.