Семь Дней Из Жизни Гермионы Грейнджер

Сейчас, оглядываясь назад, Гермиона только удивлялась — как они выдержали все это и не свихнулись окончательно? Два года войны, настоящей, кровавой, густо приправленной магией, не могли пройти для них бесследно, и все-таки они не сошли с ума, выжили и практически все уцелели. Им приходилось видеть чужие смерти, терять товарищей и вытаскивать друг друга из самой гущи очередной заварухи, когда воздух искрит и плавится от разноцветных заклинаний, магическую энергию, кажется, можно черпать горстями и глотать, словно воду, а кровь льется рекой, также как и отборные ругательства на английском, латыни и древнекельтском.

Они пили огневиски после рейдов в тылы противника (и здесь никто не мог сравниться с Драко и близнецами Уизли — ни в смысле внезапности нападения, ни в смысле количества выпитого), на ходу залечивали раны Быстрозаживляющими Заклинаниями, и неделями забывали потом свести шрамы, они взрослели быстрее, чем успевали это осознать, и всем им по ночам снились кошмары, всем «Мерлиновым Детям» без исключения — Гарри и Рону, Драко и Невиллу, Джинни и Луне, Фреду и Джорджу, Гермионе и Дину, Ли Джордану и Алисии Спиннет, Лаванде Браун и Шеймусу Финнигану, Оливеру Вуду и Захарии Смиту, Эрни Макмиллану и Анджелине Джонсон, сестрам Патил и братьям Криви — всем тем мальчикам и девочкам, которые в одночасье перестали быть детьми и стали воинами.

С ночными кошмарами справлялись по-разному, но самым распространенным способом стал секс. Смертельная опасность — прекрасный повод для сближения душ, сплетения тел и высвобождения потаенных желаний, особенно если ты еще совсем молод. Словно решив поспорить со старинным «Make Love Not War», юные ведьмы и колдуны активно занимались и тем и другим, увлекая за собой и старшее поколение (в частности, некий профессор Зельеварения бывал неоднократно замечен выходящим из комнаты аврора Тонкс в утренние часы, Молли Уизли регулярно запаздывала с завтраками и спешила поскорее уединиться с Артуром после ужина, а вечно одинокого и неприкаянного Люпина все чаще заставали в обществе Чжоу Чанг).

Гермиона и сама не заметила, как они с Драко перестали заниматься любовью, а начали — сексом. Он брал ее жестко и грубо, и ей это нравилось, даже если потом приходилось сводить синяки с нежной кожи бедер и запястий — так сильно сжимал их Малфой, когда входил в нее быстрыми резкими толчками, заставляя выгибаться под ним и кричать: «Еще! Еще сильнее, Драко!», хотя куда уж еще сильнее? Когда в первый раз Драко взял Гермиону, не раздеваясь и не сняв с нее одежды — прижал к стене своей комнаты на Гриммо, втискиваясь в нее всем телом до боли, сильно сминая жесткими пальцами соски и кусая губы — она не испугалась. И даже не заплакала и не стала ничего говорить Драко в ответ на его ошеломленное: «Прости, я сам не знаю, что на меня нашло»… Гермиона знала, что именно «нашло» на Драко Малфоя — война, и верила, что время залечит любые раны, а после победы все изменится.

Очень скоро Драко перестал говорить ей «Прости», избегал смотреть в глаза и старался как можно меньше времени проводить с ней наедине. Теперь пришла очередь Гермионы зажимать Малфоя в углу его собственной комнаты и изо всех сил целовать в губы, шею, ключицы — куда могла дотянуться — вцепившись одной рукой в его длинные волосы, а другой пытаясь разорвать на нем рубашку, пока он не развернул ее к себе спиной и толкнул к ближайшему окну. «Ничего, — говорила себе умничка Гермиона, вечная гриффиндорская отличница, вцепившись руками в подоконник и наблюдая за собственным, искаженным от боли и страсти лицом, отражающимся в стекле, — ничего, Грейнджер, ты выдержишь. Он пять месяцев шатался с Гарри и Роном по всей стране, не имея возможности ни на секунду расслабиться, его едва не убил собственный отец, он постоянно рискует жизнью и ходит по самому краю лезвия. Ему надо выплеснуть эмоции — вот и все. Война закончится, и все наладится, да, Дра-а-ко, да, еще сильнее!»

Война закончилась, и ничего не наладилось. Гермиона списывала это на поствоенный синдром, который, конечно же, накрыл их всех после победы с головой. Как ни крути, а то, через что им пришлось пройти, стало тяжелым испытанием для неустойчивой подростковой психики.

— Поствоенный синдром, — объясняла Гермиона расстроенной Джинни, когда та пожаловалась, что Гарри швыряется в нее тарелками (без помощи палочки и рук, разумеется).

— Поствоенный синдром, что ты хочешь, — вздыхала она в ответ на тихие сетования Луны, что Рон больше не хочет и слышать о крокозюбриках, морщерогих кизляках и мозгошмыгах — не хочет и слышать об этом, а только орет на нее всякий раз, как она «опять берется за старое»!

— Поствоенный синдром, — терпеливо утешала она очередных плачущих девушек-на-один-раз, которых Фред и Джордж меняли как перчатки.

— Поствоенный синдром, — говорила она себе утром перед зеркалом, сводя синяки с шеи.