Фандом: Гарри Поттер. Есть дни, которые меняют твою жизнь безвозвратно, разворачивают ее на сто восемьдесят градусов и делают совершенно иной…
Добавить в моё избранное
154 мин, 51 сек 14641
У самой Гермионы пресловутый синдром выражался в том, что она с трудом переносила одиночество и шарахала невербальным Ступефаем любого, кто оказывался у нее за спиной, прежде чем успевала понять, кто именно там оказался: «Простите, Рита, эта привычка осталась у меня с войны. Вы не сильно ушиблись?»
Первые послевоенные месяцы они везде шатались вместе — «Великолепная восьмерка», как их враз окрестили газетчики: Гарри, Джинни, Рон, Луна, Драко, Гермиона и близнецы Уизли. Иногда к ним присоединялись остальные — те, с кем они прошли бок о бок всю эту войну — но чаще всего они собирались ввосьмером, ядро их блистательного отряда «Мерлиновы Дети»(еще раз спасибо Фреду и Джорджу за это чудесное название!), сеющего ужас и панику среди врагов во время войны. Теперь они наводили подобную панику на хозяев питейных заведений с той только разницей, что УПСам никто не возмещал причиненный ущерб. Они много пили, пожалуй, непростительно много для национальных героев, но им прощали и это — еще бы, ведь они были те самые«Мерлиновы Дети»! Если они собирались в каком-нибудь кабаке, посетители спешили уйти оттуда, независимо от того, было их только восемь или больше. Для того чтобы разгромить заведение с помощью магии, вполне хватало и одного Гарри Поттера. А втроем с Драко Малфоем и Роном Уизли они могли, не напрягаясь, смести с лица Земли пол Хогсмита. Оставшуюся половину с удовольствием взяли бы на себя Фред и Джордж. Впрочем, дебоширить они не любили — просто напивались и начинали истерически хохотать по любому поводу, отчаянно цепляясь хотя бы за видимость обычных человеческих эмоций, раз уж способность испытывать их по-настоящему куда-то исчезла за время войны.
Драко пил больше других и хохотал громче остальных, и Гермиона твердо знала, почему. Во время войны все они навидались достаточно ужасов, но убивать людей приходилось не всем — светлые волшебники тем и отличаются от темных, что не используют непростительных заклинаний. «Во всяком случае, вы должны запомнить, что, кроме заклинания Авада Кедавра есть немало других, позволяющих остановить и обезвредить врага ничуть не менее эффективно, но без необратимых последствий… И перестаньте ухмыляться, Малфой, иначе я сниму баллы с… — С чего, профессор? С отряда спецназа? — Не будь я Снейпом, Драко, если не смогу снять баллы с чего угодно! А сейчас продолжим инструктаж»… Убивать приходилось не всем, но многим — из всей «Великолепной восьмерки» только Гермионе и Луне удалось пройти всю войну без единой Авады, выпущенной из собственной палочки. Правда, Сектумсемпры с этих палочек слетали, и не раз — но тем ведь и отличается Сектумсемпра от Авады, что ее последствия можно излечить.
Да, они убивали и видели разные ужасы, но никто из всех «Мерлиновых Детей» не наблюдал за гибелью собственного отца, мучаясь незнанием — не твое ли Непростительное Заклинание отправило его на тот свет — как это пришлось пережить Драко Малфою. И если бы Рите Скиттер стал известен подобный факт из героической биографии Малфоя-младшего, она, наверняка, сделала бы из него очередную газетную сенсацию — и, пожалуй, осталась бы плевательницей навсегда. В конце концов, Гермиона не зря считалась любимой ученицей профессора МакГонаголл.
Но вряд ли многоуважаемая преподавательница трансфигурации могла сейчас дать Гермионе совет — как сделать так, чтобы Драко перестал мучиться чувством вины и считать себя отцеубийцей, и снова начал разговаривать с Гермионой, и перестал отводить глаза всякий раз, как они встречались взглядами. Нельзя сказать, что Гермиона ничего не пыталась предпринять — пыталась и еще как! Но все оказывалось бесплодным — и душевные разговоры, и романтические ужины, и демонстрация преувеличенного интереса к делам Драко, и попытки увлечь его своими собственными делами. Драко напоминал себя прежнего только во время встреч с друзьями по отряду, и Гермионе ничего другого не оставалось, как радостно подыгрывать ему и делать вид, что у них все в порядке. На самом деле все у них было далеко не в порядке, а вот как: они почти не виделись днем, практически не разговаривали вечером, а ночью сходились только для того, чтобы удовлетворить обоюдную болезненную страсть к грубому сексу и, отодвинувшись друг от друга, долго лежать молча, глядя в потолок спальни сухими воспаленными глазами — Драко, так же, как и Гермиона, разучился плакать во время войны. Засыпать было страшно — во сне приходили кошмары, от которых спасал только алкоголь, и редкий вечер обходился без встреч с «боевыми товарищами».
Временами Драко уходил в единственную комнату Малфой-мэнора, не затронутую реконструкцией — кабинет Люциуса Малфоя. Здесь он молча сидел с бокалом любимого отцовского коньяка, смотрел на огонь в камине и молчал или разговаривал сам с собой. Гермиона никогда за ним не ходила и потому могла только догадываться о том, что именно Малфой-младший рассказывает духу Малфоя-старшего, незримо витающему в кабинете.
Первые послевоенные месяцы они везде шатались вместе — «Великолепная восьмерка», как их враз окрестили газетчики: Гарри, Джинни, Рон, Луна, Драко, Гермиона и близнецы Уизли. Иногда к ним присоединялись остальные — те, с кем они прошли бок о бок всю эту войну — но чаще всего они собирались ввосьмером, ядро их блистательного отряда «Мерлиновы Дети»(еще раз спасибо Фреду и Джорджу за это чудесное название!), сеющего ужас и панику среди врагов во время войны. Теперь они наводили подобную панику на хозяев питейных заведений с той только разницей, что УПСам никто не возмещал причиненный ущерб. Они много пили, пожалуй, непростительно много для национальных героев, но им прощали и это — еще бы, ведь они были те самые«Мерлиновы Дети»! Если они собирались в каком-нибудь кабаке, посетители спешили уйти оттуда, независимо от того, было их только восемь или больше. Для того чтобы разгромить заведение с помощью магии, вполне хватало и одного Гарри Поттера. А втроем с Драко Малфоем и Роном Уизли они могли, не напрягаясь, смести с лица Земли пол Хогсмита. Оставшуюся половину с удовольствием взяли бы на себя Фред и Джордж. Впрочем, дебоширить они не любили — просто напивались и начинали истерически хохотать по любому поводу, отчаянно цепляясь хотя бы за видимость обычных человеческих эмоций, раз уж способность испытывать их по-настоящему куда-то исчезла за время войны.
Драко пил больше других и хохотал громче остальных, и Гермиона твердо знала, почему. Во время войны все они навидались достаточно ужасов, но убивать людей приходилось не всем — светлые волшебники тем и отличаются от темных, что не используют непростительных заклинаний. «Во всяком случае, вы должны запомнить, что, кроме заклинания Авада Кедавра есть немало других, позволяющих остановить и обезвредить врага ничуть не менее эффективно, но без необратимых последствий… И перестаньте ухмыляться, Малфой, иначе я сниму баллы с… — С чего, профессор? С отряда спецназа? — Не будь я Снейпом, Драко, если не смогу снять баллы с чего угодно! А сейчас продолжим инструктаж»… Убивать приходилось не всем, но многим — из всей «Великолепной восьмерки» только Гермионе и Луне удалось пройти всю войну без единой Авады, выпущенной из собственной палочки. Правда, Сектумсемпры с этих палочек слетали, и не раз — но тем ведь и отличается Сектумсемпра от Авады, что ее последствия можно излечить.
Да, они убивали и видели разные ужасы, но никто из всех «Мерлиновых Детей» не наблюдал за гибелью собственного отца, мучаясь незнанием — не твое ли Непростительное Заклинание отправило его на тот свет — как это пришлось пережить Драко Малфою. И если бы Рите Скиттер стал известен подобный факт из героической биографии Малфоя-младшего, она, наверняка, сделала бы из него очередную газетную сенсацию — и, пожалуй, осталась бы плевательницей навсегда. В конце концов, Гермиона не зря считалась любимой ученицей профессора МакГонаголл.
Но вряд ли многоуважаемая преподавательница трансфигурации могла сейчас дать Гермионе совет — как сделать так, чтобы Драко перестал мучиться чувством вины и считать себя отцеубийцей, и снова начал разговаривать с Гермионой, и перестал отводить глаза всякий раз, как они встречались взглядами. Нельзя сказать, что Гермиона ничего не пыталась предпринять — пыталась и еще как! Но все оказывалось бесплодным — и душевные разговоры, и романтические ужины, и демонстрация преувеличенного интереса к делам Драко, и попытки увлечь его своими собственными делами. Драко напоминал себя прежнего только во время встреч с друзьями по отряду, и Гермионе ничего другого не оставалось, как радостно подыгрывать ему и делать вид, что у них все в порядке. На самом деле все у них было далеко не в порядке, а вот как: они почти не виделись днем, практически не разговаривали вечером, а ночью сходились только для того, чтобы удовлетворить обоюдную болезненную страсть к грубому сексу и, отодвинувшись друг от друга, долго лежать молча, глядя в потолок спальни сухими воспаленными глазами — Драко, так же, как и Гермиона, разучился плакать во время войны. Засыпать было страшно — во сне приходили кошмары, от которых спасал только алкоголь, и редкий вечер обходился без встреч с «боевыми товарищами».
Временами Драко уходил в единственную комнату Малфой-мэнора, не затронутую реконструкцией — кабинет Люциуса Малфоя. Здесь он молча сидел с бокалом любимого отцовского коньяка, смотрел на огонь в камине и молчал или разговаривал сам с собой. Гермиона никогда за ним не ходила и потому могла только догадываться о том, что именно Малфой-младший рассказывает духу Малфоя-старшего, незримо витающему в кабинете.
Страница 30 из 43
