Компромат

— Никогда! — Крауч вскочил с места, Малфой тоже поднялся, и теперь они стояли друг против друга по сторонам массивного письменного стола. Глаза Крауча вспыхнули гневом, безукоризненно аккуратные усы встопорщились, желваки на щеках ходили ходуном. Малфой же — он был одного роста с Краучем — стоял, упершись обеими руками в стол, и казался все таким же невозмутимым и уверенным в себе, каким вошел в кабинет. Только тонкие губы больше не улыбались, да из льдисто-серых глаз ушла любезность, теперь они источали лишь холод.

— Я не стану выгораживать Люциуса! — выкрикнул Крауч.

— Станешь. У тебя нет другого выхода, иначе твоей карьере конец. Я тебя уничтожу. Сядь, Барти, — Малфой приглашающе кивнул, как будто это он, а не Бартемиус, был хозяином кабинета. Потом достал из кармана какой-то сверток и протянул Краучу. — Взгляни на эти фотографии.

Крауч выхватил сверток из руки Малфоя, от резкого движения бумага порвалась, и по кабинету веером рассыпались снимки, увидев которые, он лишился дара речи и схватился за спинку кресла — казалось, земля ушла из-под ног. На фотографиях был запечатлен он сам — Бартемиус Крауч, глава Департамента магического правопорядка, перспективный политический деятель и, вполне возможно, будущий Министр Магии — с эльфийкой, причем в весьма компрометирующей ситуации.

— Акцио! — взмахнул палочкой Малфой. Фотографии поднялись с пола и сами собой легли в аккуратную стопку на столе. А Бартемиус все еще стоял как громом пораженный, не в силах сдвинуться с места и отвернувшись к стене, где висел портрет Гесфестуса Гора — основателя Аврората. Взглянуть на Малфоя он был не в состоянии.

Несколько минут оба молчали. Наконец, Абраксас произнес — совершенно спокойным голосом, без насмешки, за что Бартемиус был ему почти благодарен:

— Итак, Барти. Люциус должен выйти на свободу. Я тебя предупредил, и я не шучу. И еще — ты, наверное, и сам понимаешь: то, что я тебе принес — всего лишь копии. Оригиналы находятся в надежном месте, у надежного человека. Если ты сделаешь то, о чем я тебя прошу — их никто больше никогда не увидит. Но если Люциуса приговорят к Азкабану… они тут же появятся в газете, — и добавил, пристально глядя на Бартемиуса: — Вряд ли тебе удастся скрыть эту историю от жены.

— Где? Как… — охрипшим голосом выдавил из себя Крауч.

— Где — я тебе не скажу, разумеется. Но даже не думай, не у Риты, — Рита Скитер, молодая и хорошенькая, подающая большие надежды журналистка, была любовницей Абраксаса, который уже много лет как овдовел. — На меня, Барти, много газетчиков работает. А Риту я держу при себе не для этого. В общем, я надеюсь, ты поступишь благоразумно. До встречи, Барти. Рад был тебя повидать.

Малфой поднялся с места, кивнул Краучу и направился к выходу, но у двери остановился.

— Да, Барти, я хотел еще о твоем сыне поговорить.

— Что? При чем тут мой сын? — выдохнул Крауч. Он уже немного пришел в себя от полученного удара, сел в кресло и поправил галстук.

— Видимо, юный Барти унаследовал твою… ммм… несчастную страсть. Боюсь, его скоро в приличные дома перестанут приглашать погостить — а то всех горничных перепортит…

Рука Крауча опять метнулась к палочке, но Абраксас торопливо добавил:

— Хочешь, дам добрый совет на правах родственника? Тебе женить его поскорее надо. Вот, кстати… у меня во Франции есть двоюродная племянница, Люсиль — прелестная девушка, заканчивает Шармбатон. Обещала приехать на рождественские каникулы. Если хочешь, можем ее познакомить с твоим сыном. Подумай.

Малфой снова кивнул и вышел за дверь, неплотно притворив ее за собой. Вскоре из приемной послышался его голос: «Всего хорошего, мисс Дженкинс» и удаляющиеся шаги.

Когда Крауч вернулся домой и, сняв плащ и сменив ботинки из драконьей кожи на домашние туфли, прошел в супружескую спальню, Джозефина еще не спала. Она лежала на высоко взбитых подушках. На тумбочке у кровати стояли стакан, наполовину наполненный водой, несколько флаконов с лекарствами, а рядом лежала ее волшебная палочка. Ночная лампа разливала мягкий золотисто-розоватый свет, в котором лицо миссис Крауч казалось не таким бледным.

Барти-младший, тонкий, хрупкий, похожий на мать юноша с веснушчатым лицом и соломенными волосами, сидел возле нее и читал вслух книгу — какой-то старинный роман. При появлении отца он встал, чинно поздоровался и, пожелав матери доброй ночи, вышел.

Джозефина слабо улыбнулась мужу и протянула к нему худую руку. Бартемиус прижался губами к этой руке, с болью заметив, что пальцы стали еще тоньше, а через кожу просвечивают голубоватые вены, потом поцеловал жену в щеку.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Почему не спишь?

— Не хочется… — она пристально посмотрела на него. — У тебя совсем усталый вид, Барти. Ты так много работаешь…

— Сейчас такое время, — произнес он, снова целуя ее руку. — Нельзя иначе.