Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Поломка чипа памяти чуть не стоила капитану Иллиану жизни и отправила его в отставку по состоянию здоровья. Теперь он окружен всеобщей заботой и наконец-то может жить в покое. Но бывший шеф СБ — человек непроницаемый, и кто знает, что творится у него в голове?
Добавить в моё избранное
23 мин, 41 сек 1898
Жизнь Саймона Иллиана никогда не была спокойной и тихой. Но те последние две недели в госпитале были подобны неуправляемому полету под откос: скорость все выше, неизбежный финал все ближе…
Под конец воспоминания проносились перед его глазами ровной чередой, смазанными вспышками — говорят, так мелькают звезды перед мысленным взором П-В пилота в скачке; впрочем, у этих бедолаг свой имплант, а у него — свой. Мозговой имплант, чип памяти, иллирийское чудо — его благословение в течение трех с лишним десятков лет и проклятие последних дней. В отдельные минуты Иллиан все же понимал, что чип превратился в ловушку, и тогда он отчаянно старался не тянуться к нему разумом. Куда там! Не думать о белой обезьяне — пустяшная задача в сравнении с требованием отрешиться от назойливой электронной памяти. От своего всегдашнего подспорья. От бьющей в упор пулеметной очереди нарезанного на мелкие кусочки прошлого. Смертельный выстрел, что ни говори.
А потом он свалился в волшебное облако беспамятства.
Какое точное слово. Беспамятство. Человек-без-памяти, с ватной тишиной в мозгах. Ни чипа, ни половины прошлой жизни с ним заодно. Нет, конечно, это редкостное везение — не разбиться всмятку, а приземлиться в мягкий ком ваты. Да и избавиться от чипа было его давней мечтой… кажется. Грех жаловаться, сказал он себе строго. Ты жив, здоров и даже в здравом рассудке.
На самом деле он выздоровел за какие-то пару месяцев. Сразу после выхода из госпиталя его до дрожи пугало, что из головы постоянно улетучиваются события последних часов и что простейшие действия, вроде прогулки по городу или игры в карты, делаются неподъемными трудностями, однако это как раз прошло. Его прошлое оставалось густо посеченным осколками, но это было, увы, безвозвратной потерей. В настоящем тоже случались пробелы, конечно, но через некоторое время Иллиан подметил странную вещь: обычные люди тоже почти никогда не уверены в своих воспоминаниях. Заметив это сперва у коллег-отставников, он счел плохую память признаком подступающей старости. Но потом понял, что старческий склероз не при чем, и не стоит принимать обычное человеческое несовершенство за болезнь. Тот же Айвен бывал поразительно рассеян и не помнил самых очевидных вещей — если не желал их помнить или отвлекался на что-то более интересное. Только Айвен за это порой получал выговор от своей матушки, а Иллиану, наоборот, теперь удавалось избегать любых неприятных разговоров с помощью простой уловки «увы, не могу вспомнить».
«Короче, добро пожаловать обратно в человеческий род, экс-киборг Иллиан. Плати оптом по счетам за прошедшие тридцать пять лет и присоединяйся к сонму глубокоуважаемых пенсионеров, чьи заслуги дают им право на почтение, но не более того».
Почтение и забота, этого в его жизни теперь хватало с избытком. Разительное отличие от тех эмоций, что расцвечивали его жизнь прежде. До болезни он был шефом Иллианом — а теперь вдруг стал просто Саймоном, и вокруг него вдруг обнаружилось на удивление много не коллег, конкурентов и соратников — а родных и близких людей.
И Элис, да. Его спасительница, его любовь, его семья. Та, которая принимала его всяким: в ложе императорской оперы — обходительным кавалером в вечернем костюме, в уединении ее квартиры — близким другом в вязаной жилетке и тапочках, и в постели — любовником, чей возраст лишь гармонировал с ее собственным. На такое чудо он прежде не смел даже рассчитывать. Сейчас же Саймон порой думал, что где-то во вселенной заложено понятие справедливости. Чтобы обрести семейную жизнь, сперва ему пришлось пожертвовать хитрой иллирийской штучкой, так?
Бр-р. При одном воспоминании об этой жертве — даже нынешнем, смутном, размытом воспоминании — его бросало в дрожь, и зоркие глаза Элис это, разумеется, всякий раз замечали. Женщина безупречного такта, она ни разу не унизила его прямой жалостью и не расстроила собственным огорчением, но если от памяти у бывшего СБшника оставались одни ошметки, то ум, к счастью, не пострадал, да и зрение — тоже. Поэтому он постарался, так сказать обернуть острые осколки последних воспоминаний в вату забвения, и просто жить.
Жить жизнью, которая стала полностью и исключительно семейной. Для немолодого Иллиана это было странно внове. Он всегда жил работой и всегда был одинок; дальняя родня в Керославе, племянницы и племянники — не в счет. Теперь же на том фронте, где его сверстники уже дожили до «генеральских» званий бабушек и дедушек, ему предстояло вступить в бой зеленым новобранцем. Но если даже этот паршивец Майлз ухитрился организовать ухаживание за дамой как настоящую секретную операцию — правда, по своей всегдашней склонности, поставив все с ног на голову, усложнив вдесятеро, попутно ввязавшись еще в полудюжину дел и чуть не доведя до инфаркта окружающих — то солидный человек с опытом стратегического планирования должен был сделать все четко и безошибочно. И Саймон Иллиан взялся за эту задачу так ревностно, как раньше брался за дела имперского масштаба и жизненной важности.
Под конец воспоминания проносились перед его глазами ровной чередой, смазанными вспышками — говорят, так мелькают звезды перед мысленным взором П-В пилота в скачке; впрочем, у этих бедолаг свой имплант, а у него — свой. Мозговой имплант, чип памяти, иллирийское чудо — его благословение в течение трех с лишним десятков лет и проклятие последних дней. В отдельные минуты Иллиан все же понимал, что чип превратился в ловушку, и тогда он отчаянно старался не тянуться к нему разумом. Куда там! Не думать о белой обезьяне — пустяшная задача в сравнении с требованием отрешиться от назойливой электронной памяти. От своего всегдашнего подспорья. От бьющей в упор пулеметной очереди нарезанного на мелкие кусочки прошлого. Смертельный выстрел, что ни говори.
А потом он свалился в волшебное облако беспамятства.
Какое точное слово. Беспамятство. Человек-без-памяти, с ватной тишиной в мозгах. Ни чипа, ни половины прошлой жизни с ним заодно. Нет, конечно, это редкостное везение — не разбиться всмятку, а приземлиться в мягкий ком ваты. Да и избавиться от чипа было его давней мечтой… кажется. Грех жаловаться, сказал он себе строго. Ты жив, здоров и даже в здравом рассудке.
На самом деле он выздоровел за какие-то пару месяцев. Сразу после выхода из госпиталя его до дрожи пугало, что из головы постоянно улетучиваются события последних часов и что простейшие действия, вроде прогулки по городу или игры в карты, делаются неподъемными трудностями, однако это как раз прошло. Его прошлое оставалось густо посеченным осколками, но это было, увы, безвозвратной потерей. В настоящем тоже случались пробелы, конечно, но через некоторое время Иллиан подметил странную вещь: обычные люди тоже почти никогда не уверены в своих воспоминаниях. Заметив это сперва у коллег-отставников, он счел плохую память признаком подступающей старости. Но потом понял, что старческий склероз не при чем, и не стоит принимать обычное человеческое несовершенство за болезнь. Тот же Айвен бывал поразительно рассеян и не помнил самых очевидных вещей — если не желал их помнить или отвлекался на что-то более интересное. Только Айвен за это порой получал выговор от своей матушки, а Иллиану, наоборот, теперь удавалось избегать любых неприятных разговоров с помощью простой уловки «увы, не могу вспомнить».
«Короче, добро пожаловать обратно в человеческий род, экс-киборг Иллиан. Плати оптом по счетам за прошедшие тридцать пять лет и присоединяйся к сонму глубокоуважаемых пенсионеров, чьи заслуги дают им право на почтение, но не более того».
Почтение и забота, этого в его жизни теперь хватало с избытком. Разительное отличие от тех эмоций, что расцвечивали его жизнь прежде. До болезни он был шефом Иллианом — а теперь вдруг стал просто Саймоном, и вокруг него вдруг обнаружилось на удивление много не коллег, конкурентов и соратников — а родных и близких людей.
И Элис, да. Его спасительница, его любовь, его семья. Та, которая принимала его всяким: в ложе императорской оперы — обходительным кавалером в вечернем костюме, в уединении ее квартиры — близким другом в вязаной жилетке и тапочках, и в постели — любовником, чей возраст лишь гармонировал с ее собственным. На такое чудо он прежде не смел даже рассчитывать. Сейчас же Саймон порой думал, что где-то во вселенной заложено понятие справедливости. Чтобы обрести семейную жизнь, сперва ему пришлось пожертвовать хитрой иллирийской штучкой, так?
Бр-р. При одном воспоминании об этой жертве — даже нынешнем, смутном, размытом воспоминании — его бросало в дрожь, и зоркие глаза Элис это, разумеется, всякий раз замечали. Женщина безупречного такта, она ни разу не унизила его прямой жалостью и не расстроила собственным огорчением, но если от памяти у бывшего СБшника оставались одни ошметки, то ум, к счастью, не пострадал, да и зрение — тоже. Поэтому он постарался, так сказать обернуть острые осколки последних воспоминаний в вату забвения, и просто жить.
Жить жизнью, которая стала полностью и исключительно семейной. Для немолодого Иллиана это было странно внове. Он всегда жил работой и всегда был одинок; дальняя родня в Керославе, племянницы и племянники — не в счет. Теперь же на том фронте, где его сверстники уже дожили до «генеральских» званий бабушек и дедушек, ему предстояло вступить в бой зеленым новобранцем. Но если даже этот паршивец Майлз ухитрился организовать ухаживание за дамой как настоящую секретную операцию — правда, по своей всегдашней склонности, поставив все с ног на голову, усложнив вдесятеро, попутно ввязавшись еще в полудюжину дел и чуть не доведя до инфаркта окружающих — то солидный человек с опытом стратегического планирования должен был сделать все четко и безошибочно. И Саймон Иллиан взялся за эту задачу так ревностно, как раньше брался за дела имперского масштаба и жизненной важности.
Страница 1 из 7
