Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Поломка чипа памяти чуть не стоила капитану Иллиану жизни и отправила его в отставку по состоянию здоровья. Теперь он окружен всеобщей заботой и наконец-то может жить в покое. Но бывший шеф СБ — человек непроницаемый, и кто знает, что творится у него в голове?
Добавить в моё избранное
23 мин, 41 сек 1899
Оказалось неожиданно увлекательным строить свою жизнь вокруг жизни другого человека. Предугадывать желания Элис, постигать ее интересы, сопровождать ее в свете, гласно и наедине окружать ее любовью, которой ей так не хватала в предыдущие годы. Элис Форпатрил на три десятилетия подряд замкнулась в своем вдовьем одиночестве: прекрасная, полная самообладания и самоотверженная. Шеф Иллиан знал — а отставник Саймон смутно помнил — что ее одиночество было почти так же совершенно, как ее собственное. И так же являлось результатом осознанного выбора; барраярской вдове приличия позволяли личную жизнь, не ограниченную рамками брака, но безупречная леди Форпатрил, Хозяйка императорского дворца, строго соблюдала правило, установленное ею самой для себя. И то, что она вдруг отказалась от принципов ради Саймона, стало бесценным подарком, за который он был обязан достойно отплатить.
Элис заслуживала того, чтобы он постарался сделать ее счастливой.
Месяцы пролетели, как один бесконечный счастливый день, не разделенные на отдельные кванты воспоминаний, полные безмятежного счастья в их общем доме — Элис помогла ему снять квартиру поблизости, но он проводил там все меньше времени — и неподдельного дружеского участия за его стенами.
Иллиана регулярно навещали бывшие сослуживцы, старше него самого, а потому прочно обосновавшиеся на пенсии — но, увы, ему показалось сомнительным типовое времяпрепровождение стареющих отставников, неизменно начинающееся со слов «а помнишь»…. Он многого не помнил, и трудно было сказать, что цепляло его сильней — пробелы в его памяти или виноватое выражение на лицах его немолодых приятелей, которые машинально, позабывшись, обращались к нему с этой нехитрой фразой. Ошибка, которую Элис не допускала никогда.
Постепенно Саймон привык к непреложному правилу «не трогай — не болит» и к тому, что его леди незаметно помогает ему обходить острые углы повседневного общения.
Вечерами Элис часто сидела рядом с ним в тишине их общей квартиры, склонив голову ему на плечо, и его сердце переполняла нежность, которой он и не ожидал в себе найти. Неожиданно он поразился: как раньше они оба не замечали этой необоримой взаимной притягательности? Каким образом тридцать лет подряд он ухитрялся видеть в этой великолепной женщине только коллегу по общему делу, как и она в нем — только друга? Что занимало его ум и сердце настолько сильно, что он оставался иммунным к ее сокрушительному обаянию?
Эта мысль вдруг заставила его содрогнуться. Что он еще мог забыть — не из суперсекретной рабочей информации, но из того что составляло его жизнь, заставляло сердце биться чаще? Лишиться чего-то столь великого, пусть он даже толком не помнил, чего именно — все равно, что пережить ампутацию руки или ноги. Но конечность можно заменить протезом, а чем заменяется страсть?
Нет, так думать было бы недостойно. Его с Элис роман — вовсе не протез чувств для двоих одиноких людей на склоне лет.
— Саймон? — переспросила Элис тихо и встревоженно. От ее глаз не ускользало ничего.
Но ведь я и не должен ничего от нее скрывать, напомнил Иллиан сам себе. Как там говорит миледи Корделия, «честность — единственное, в чем мы обязаны близким людям»? Звучало красиво, но сама мысль об абсолютной откровенности все равно не вязалась с его прошлым СБшным опытом, даже настолько поеденным молью. В результате он остановился на нейтральном:
— Да… вспомнил кое-что нехорошее, — точнее было сказать, «не сумел вспомнить», но Элис, кажется, и так поняла. И поддакнула, умница:
— Осень всегда и на меня навевает грусть, Саймон.
Он крепче обнял свою любимую женщину за плечи, прижался щекой к ее распущенным волосам, шелковистым, тяжелым и источающим тонкий аромат духов:
— Хочешь, оставим осень позади и ненадолго наведаемся туда, где солнце? Фрукты на палочках, а?
Былое намерение Элис сразу после императорской помолвки выгадать себе полмесяца отдыха на южном побережье как-то само собой сократилось до шести жарких дней. Жарких в обоих смыслах, следует отдать им должное, но таких недолгих. После этого была подготовка к свадьбе Грегора, потом сама свадьба, а после этого Элис не успела и глазом моргнуть, как стала незаменимым Светским Секретарем при императрице Лаисе. Наедине с Саймоном она не раз вздыхала, что, мол, давно уже не юная девочка и мечтает отдохнуть от этих обязанностей. Он галантно возражал ей насчет «не юной» и благоразумно не заострял внимание на остальном. Помнится, он тоже когда-то притворно жаловался:«вот бы уйти на пенсию и убрать из головы этот чертов чип»…. Но не спешил претворять это в жизнь.
А местечко на юге было замечательным. Провинциальным настолько, что Саймон на мгновение ощутил себя лопоухим школьником в родном захолустном Керославе.
В музыкальном голосе Элис прозвучали виноватые нотки:
— Не в ближайшее время, Саймон, прости. Прием для представителей Межзвездной юридической комиссии…
Элис заслуживала того, чтобы он постарался сделать ее счастливой.
Месяцы пролетели, как один бесконечный счастливый день, не разделенные на отдельные кванты воспоминаний, полные безмятежного счастья в их общем доме — Элис помогла ему снять квартиру поблизости, но он проводил там все меньше времени — и неподдельного дружеского участия за его стенами.
Иллиана регулярно навещали бывшие сослуживцы, старше него самого, а потому прочно обосновавшиеся на пенсии — но, увы, ему показалось сомнительным типовое времяпрепровождение стареющих отставников, неизменно начинающееся со слов «а помнишь»…. Он многого не помнил, и трудно было сказать, что цепляло его сильней — пробелы в его памяти или виноватое выражение на лицах его немолодых приятелей, которые машинально, позабывшись, обращались к нему с этой нехитрой фразой. Ошибка, которую Элис не допускала никогда.
Постепенно Саймон привык к непреложному правилу «не трогай — не болит» и к тому, что его леди незаметно помогает ему обходить острые углы повседневного общения.
Вечерами Элис часто сидела рядом с ним в тишине их общей квартиры, склонив голову ему на плечо, и его сердце переполняла нежность, которой он и не ожидал в себе найти. Неожиданно он поразился: как раньше они оба не замечали этой необоримой взаимной притягательности? Каким образом тридцать лет подряд он ухитрялся видеть в этой великолепной женщине только коллегу по общему делу, как и она в нем — только друга? Что занимало его ум и сердце настолько сильно, что он оставался иммунным к ее сокрушительному обаянию?
Эта мысль вдруг заставила его содрогнуться. Что он еще мог забыть — не из суперсекретной рабочей информации, но из того что составляло его жизнь, заставляло сердце биться чаще? Лишиться чего-то столь великого, пусть он даже толком не помнил, чего именно — все равно, что пережить ампутацию руки или ноги. Но конечность можно заменить протезом, а чем заменяется страсть?
Нет, так думать было бы недостойно. Его с Элис роман — вовсе не протез чувств для двоих одиноких людей на склоне лет.
— Саймон? — переспросила Элис тихо и встревоженно. От ее глаз не ускользало ничего.
Но ведь я и не должен ничего от нее скрывать, напомнил Иллиан сам себе. Как там говорит миледи Корделия, «честность — единственное, в чем мы обязаны близким людям»? Звучало красиво, но сама мысль об абсолютной откровенности все равно не вязалась с его прошлым СБшным опытом, даже настолько поеденным молью. В результате он остановился на нейтральном:
— Да… вспомнил кое-что нехорошее, — точнее было сказать, «не сумел вспомнить», но Элис, кажется, и так поняла. И поддакнула, умница:
— Осень всегда и на меня навевает грусть, Саймон.
Он крепче обнял свою любимую женщину за плечи, прижался щекой к ее распущенным волосам, шелковистым, тяжелым и источающим тонкий аромат духов:
— Хочешь, оставим осень позади и ненадолго наведаемся туда, где солнце? Фрукты на палочках, а?
Былое намерение Элис сразу после императорской помолвки выгадать себе полмесяца отдыха на южном побережье как-то само собой сократилось до шести жарких дней. Жарких в обоих смыслах, следует отдать им должное, но таких недолгих. После этого была подготовка к свадьбе Грегора, потом сама свадьба, а после этого Элис не успела и глазом моргнуть, как стала незаменимым Светским Секретарем при императрице Лаисе. Наедине с Саймоном она не раз вздыхала, что, мол, давно уже не юная девочка и мечтает отдохнуть от этих обязанностей. Он галантно возражал ей насчет «не юной» и благоразумно не заострял внимание на остальном. Помнится, он тоже когда-то притворно жаловался:«вот бы уйти на пенсию и убрать из головы этот чертов чип»…. Но не спешил претворять это в жизнь.
А местечко на юге было замечательным. Провинциальным настолько, что Саймон на мгновение ощутил себя лопоухим школьником в родном захолустном Керославе.
В музыкальном голосе Элис прозвучали виноватые нотки:
— Не в ближайшее время, Саймон, прости. Прием для представителей Межзвездной юридической комиссии…
Страница 2 из 7
