Не всё то золото, или Деяние дерзких

Глава 1

Гилдерой Локхарт никогда не сомневался в том, что он — особенный.

Сначала он видел это в глазах своей матери: волшебницы, посмевшей выйти замуж за маггла и родившей ему троих детей. Две их старшие дочери родились сквибами, сын же был первым и единственным, кто унаследовал и волшебный дар своей матери и красоту её бабки, о происхождении которой ходили самые разные слухи. Мать любила их всех — но Гилдерою этой любви перепадало чуть больше: он всегда был для неё самым чудесным на свете, замечательным и талантливым мальчиком. Даже отец и сестры смотрели на него как на удивительное, сошедшее со страниц сказок создание, которым они гордились, восхищались и про себя, конечно, немного завидовали.

Затем эту непреложную истину открыл для себя весь магический мир, для которого Гилдерой долгое время был и до сих пор оставался великолепным рассказчиком и смелым путешественником, выдающимся исследователем и отважным героем, который храбро и с неизменным успехом сражался и побеждал любую нечисть. Красивых, успешных и храбрых любят и восхищаются — а уж если они, к тому же, ещё полностью уверены в собственной неотразимости и не лишены обаяния…

Чего-чего, а обаяния и уверенности в себе Локхарту было не занимать — именно они и спасали его самолюбие в школе, серьёзно задетое тем неприятным фактом, что его торжественного прибытия окружающие практически не заметили, более того, все остальные дети вокруг полагали, что имеют примерно те же способности, а некоторые считали себя одарённее. Сначала это возмутительное недоразумение юного Гилдероя обескураживало, затем — расстраивало… а потом он принял это как неприятный, но неизменный факт, с которым не готов был смириться, и отыскал в себе то, в чём превосходил всех их — вот эти самые обаяние и непосредственность, от которых таяли сердца самых суровых учителей… да что там учителей! Даже Филч относился к белокурому воронёнку Ровены куда снисходительнее, чем к другим, и прощал ему мелкие шалости — а всего-то надо было угостить его пару раз булочками, что мать присылала из дома, и проникнуться его негодованием, выслушивая возмущённые тирады по поводу грязной обуви и отсутствия дисциплины. Увы, старику не хватило вкуса, чтобы оценить невероятный автограф Локхарта на квиддичном поле, но в силу возраста ему это можно было простить.

Ничего из этих дорогих сердцу моментов, разумеется, не сохранилось в памяти Гилдероя после его последнего приключения в июне девяносто третьего года — и никак не мог он помнить того, что в детстве мать, целуя его перед сном, с нежностью говорила ему: «Ты мой юный герой и ты обязательно станешь великим волшебником!» — но он точно знал, что именно это шептала та женщина, которая регулярно навещала его. Но потом и она пропала — и он подумал тогда, что, наверное, его прошлое всегда будет убегать от него. Однако же он всё равно изучал его с интересом — и чем больше он смотрел на колдографии, развешанные над его кроватью по стенам, тем больше ему нравился солнечно улыбающийся с них сначала ребенок, затем юноша, а потом и мужчина. Увидеть в нем самого себя до конца он пока не сумел, но этот господин в золотистой мантии определённо ему импонировал: было видно, что у него превосходный вкус.

Гилдерой Локхарт прожил в больничной палате пять лет — и ему, в общем-то, нравилась подобная жизнь. Он привык к своим, в основном, немногословным соседям, вечерне-ночным посиделкам с медиковедьмами, которые тайком подкармливали его домашним и вкусным и позволяли слегка нарушать режим, к чтению собственных книг, которых он, оказывается, написал в изрядном количестве, и написал достойно. Какой же насыщенной и интересной была у него раньше жизнь! Но и нынешняя ему нравилась — он чувствовал, что является здесь, в Мунго, не последним человеком, к нему даже время от времени пускали верных почитателей его скромной персоны, правда, весьма дозированно, но это было даже и хорошо: он немного побаивался, что если станет слишком много с ними общаться, то разочарует их.

И вся эта размеренная и налаженная жизнь внезапно рассыпалась буквально вчера: ещё утром он внимательно изучал газету, радуясь вместе со всей волшебной Британией Великой Победе, и слегка досадуя, что сам не успел совершить для неё ничего, но уже вечером в их палату заглянул Янус Тики. Слегка помятое лицо старшего целителя носило явные следы затянувшегося празднования, и весь его общий вид выдавал, насколько несвоевременно ему пришлось оказаться вечером на рабочем месте. Очень ласково и несколько преувеличенно бодро он произнёс, стараясь не дышать в сторону пациента:

— Мой дорогой Гилдерой! Вы провели с нами целых пять лет — у нас с вами, можно сказать, уже практически юбилей! Мы сделали для вас всё, что могли — и замечу, что мы достигли за-ме-ча-тель-но-го прогресса! — он слегка покачнулся и, несколько неуместно вскинув брови, крепко взялся за спинку кровати и, придав своему лицу убедительно-проникновенное выражение, продолжил: — Но вы должны понимать, что сейчас тяжёлое время.