Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
Добавить в моё избранное
26 мин, 20 сек 17910
Надя принесла мандарины.
Ядовито красного цвета они лежат перед ним на столе выглядывая из прозрачного пакета, и Антон знает — если взять в руки гладкий шарик, тот окажется холодным, но приятным на ощупь.
На улице лежит снег, Москва бурлит, готовясь к новогодним и рождественским праздникам. Его девочка знает, как он любит мандарины, и специально купила их для него. Его девочка… Хотя ей уже шестьдесят пять лет, она все равно выглядит на двадцать. Впрочем, как и он сам.
Завтра новый год. Который он проведет в тесных стенах съемной, маленькой квартиры. Такой же маленькой и обшарпанной, как и его жизнь.
Он ощутил на себе прелести, кажется, почти всех стадий переживания горя.
Год механического состояния, эмоционального развала и попыток выжить…
Год…
Первые несколько недель.
Он не верит, что это на самом деле конец. Несмотря на ужасную сцену в тот, последний, приход Артура за вещами — не верит.
Это так абсурдно. Как тот может уйти навсегда? После всех лет, после их жизни, не такой уж плохой, вообще-то.
Он тихо лежит в их постели и смотрит в потолок. Такой белый, что от этой чистоты становится неловко. Идеально гладкий, даже мысли не за что зацепиться.
Два дня спустя, разнеся к прабабушке Мерлина выставленную некогда Завулоном защиту, в квартиру врывается Гесер, и орет на него так, как никогда прежде за все их многолетнее знакомство. Он матерится на нескольких языках и даже бьет его по физиономии.
— Ты в конец сошел с ума? Хоронишь себя заживо, и ради кого?! Е … ого, бесчувственного ублюдка, урода, который в принципе не способен ни на какие чувства, кроме любви к себе! У тебя есть дочь, внуки, правнуки, в конце концов! Они любят и нуждаются в тебе! Что ты тут устроил, бл … ть за гребаную трагедию?! Еще развоплотись нам всем, и особенно ему на радость!
Гесер кричит и расшвыривает вещи. Антон молча смотрит на него.
Странное чувство. Он будто стал эмпатом. Он ощущает жгучую ярость шефа, за которой прячется… страх. Он думает, что Антон развоплотится и боится этого. Очень боится.
Такое отношение обычно холодного шефа удивляет. Вековая, тысячелетняя сдержанность дрогнула.
Что же не так с Завулоном тогда, если эти аксакалы все же способны на эмоции?
— Не думаешь о себе, так подумай о Наде! Что с ней будет, когда твоя скорбящая задница окажется в Сумраке? Я и так ее сдерживаю из последних сил. Ты зачем толкаешь девочку под Трибунал?! Она же вызовет Завулона на дуэль, убьет, и ее развоплотят. А заодно и пол Москвы будет в руинах, если не вся, ибо Темный ублюдок точно не сдастся просто так, и их магия мокрого места от нашего города не оставит!
Последняя фраза немного приводит его в чувство. Слишком реалистичную картину нарисовал перед ним Гесер.
Антон ходит на работу, запихивает в себя какую-то еду и почти постоянно живет под Авиценной, чтобы дочь или коллеги не заметили его истинного состояния.
Но взгляд у него пуст, а голос — ровен.
Он возвращается домой, ложится в постель и смотрит в потолок.
В голове по-прежнему ни единой мысли.
Гесер заваливает его кабинетной работой и ни под каким видом не подпускает к другой работе, особенно той, где он может столкнуться с Завулоном.
Но слухами земля полнится. Хотя никто не упоминает при нем о главе Дневного Дозора, до Городецкого долетают обрывки разговоров.
Завулон закатил оргию.
Сорвался с ненавистного поводка.
Поднимает свою поблекшую Темную репутацию из руин отвратительного, добропорядочного, полувекового, моногамного ига.
Антон молчит. Ему все равно. Он ничего не чувствует.
Первые несколько месяцев.
Антон решает жить так, словно Артур уехал в очередную командировку и скоро вернется.
Оставшиеся в квартире вещи не передвигает, и даже свои собственные не разбрасывает в милом сердцу беспорядке.
Он старается не задумываться, когда, наглотавшись снотворного и с трудом заснув, просыпается посреди ночи от пустоты, окружающей его, и, вероятно, проникнувшей в каждый уголок квартиры. В каждую щель его продырявленной души.
Все скоро пройдет. Еще чуть-чуть.
Иногда ловит себя на том, что, задумавшись, по привычке обращается к нему: «Артур, ты идешь есть?», готовя еду, или «выключи чертов телевизор!», когда автоматически сам включает нелюбимый «ящик», а потом, зависнув в своих мыслях, слышит визгливые голоса дрянных рекламных актеров или дикторов новостей.
И замирает посреди фразы.
Нет.
Он не будет есть. И телевизор не выключит.
Никогда.
Тарелка с грохотом падает на пол, разлетаясь на осколки и разбрасывая еду по идеальному полу любимой Завулоном кухни. Телевизор тоже разносится на куски, когда Антон швыряет в него заклинание.
Ядовито красного цвета они лежат перед ним на столе выглядывая из прозрачного пакета, и Антон знает — если взять в руки гладкий шарик, тот окажется холодным, но приятным на ощупь.
На улице лежит снег, Москва бурлит, готовясь к новогодним и рождественским праздникам. Его девочка знает, как он любит мандарины, и специально купила их для него. Его девочка… Хотя ей уже шестьдесят пять лет, она все равно выглядит на двадцать. Впрочем, как и он сам.
Завтра новый год. Который он проведет в тесных стенах съемной, маленькой квартиры. Такой же маленькой и обшарпанной, как и его жизнь.
Он ощутил на себе прелести, кажется, почти всех стадий переживания горя.
Год механического состояния, эмоционального развала и попыток выжить…
Год…
Первые несколько недель.
Он не верит, что это на самом деле конец. Несмотря на ужасную сцену в тот, последний, приход Артура за вещами — не верит.
Это так абсурдно. Как тот может уйти навсегда? После всех лет, после их жизни, не такой уж плохой, вообще-то.
Он тихо лежит в их постели и смотрит в потолок. Такой белый, что от этой чистоты становится неловко. Идеально гладкий, даже мысли не за что зацепиться.
Два дня спустя, разнеся к прабабушке Мерлина выставленную некогда Завулоном защиту, в квартиру врывается Гесер, и орет на него так, как никогда прежде за все их многолетнее знакомство. Он матерится на нескольких языках и даже бьет его по физиономии.
— Ты в конец сошел с ума? Хоронишь себя заживо, и ради кого?! Е … ого, бесчувственного ублюдка, урода, который в принципе не способен ни на какие чувства, кроме любви к себе! У тебя есть дочь, внуки, правнуки, в конце концов! Они любят и нуждаются в тебе! Что ты тут устроил, бл … ть за гребаную трагедию?! Еще развоплотись нам всем, и особенно ему на радость!
Гесер кричит и расшвыривает вещи. Антон молча смотрит на него.
Странное чувство. Он будто стал эмпатом. Он ощущает жгучую ярость шефа, за которой прячется… страх. Он думает, что Антон развоплотится и боится этого. Очень боится.
Такое отношение обычно холодного шефа удивляет. Вековая, тысячелетняя сдержанность дрогнула.
Что же не так с Завулоном тогда, если эти аксакалы все же способны на эмоции?
— Не думаешь о себе, так подумай о Наде! Что с ней будет, когда твоя скорбящая задница окажется в Сумраке? Я и так ее сдерживаю из последних сил. Ты зачем толкаешь девочку под Трибунал?! Она же вызовет Завулона на дуэль, убьет, и ее развоплотят. А заодно и пол Москвы будет в руинах, если не вся, ибо Темный ублюдок точно не сдастся просто так, и их магия мокрого места от нашего города не оставит!
Последняя фраза немного приводит его в чувство. Слишком реалистичную картину нарисовал перед ним Гесер.
Антон ходит на работу, запихивает в себя какую-то еду и почти постоянно живет под Авиценной, чтобы дочь или коллеги не заметили его истинного состояния.
Но взгляд у него пуст, а голос — ровен.
Он возвращается домой, ложится в постель и смотрит в потолок.
В голове по-прежнему ни единой мысли.
Гесер заваливает его кабинетной работой и ни под каким видом не подпускает к другой работе, особенно той, где он может столкнуться с Завулоном.
Но слухами земля полнится. Хотя никто не упоминает при нем о главе Дневного Дозора, до Городецкого долетают обрывки разговоров.
Завулон закатил оргию.
Сорвался с ненавистного поводка.
Поднимает свою поблекшую Темную репутацию из руин отвратительного, добропорядочного, полувекового, моногамного ига.
Антон молчит. Ему все равно. Он ничего не чувствует.
Первые несколько месяцев.
Антон решает жить так, словно Артур уехал в очередную командировку и скоро вернется.
Оставшиеся в квартире вещи не передвигает, и даже свои собственные не разбрасывает в милом сердцу беспорядке.
Он старается не задумываться, когда, наглотавшись снотворного и с трудом заснув, просыпается посреди ночи от пустоты, окружающей его, и, вероятно, проникнувшей в каждый уголок квартиры. В каждую щель его продырявленной души.
Все скоро пройдет. Еще чуть-чуть.
Иногда ловит себя на том, что, задумавшись, по привычке обращается к нему: «Артур, ты идешь есть?», готовя еду, или «выключи чертов телевизор!», когда автоматически сам включает нелюбимый «ящик», а потом, зависнув в своих мыслях, слышит визгливые голоса дрянных рекламных актеров или дикторов новостей.
И замирает посреди фразы.
Нет.
Он не будет есть. И телевизор не выключит.
Никогда.
Тарелка с грохотом падает на пол, разлетаясь на осколки и разбрасывая еду по идеальному полу любимой Завулоном кухни. Телевизор тоже разносится на куски, когда Антон швыряет в него заклинание.
Страница 1 из 8
