Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
Добавить в моё избранное
26 мин, 20 сек 17912
Вот и случился первый погром в застывшем, идеально выстроенном быту Городецкого.
Он тупо смотрит на дымящиеся осколки плазмы и ощущает, как пятка упирается в размазанный по полу картофель. Неприятно и скользко.
Он берет тряпку и все убирает. Потом идет в постель и снова смотрит в потолок.
Первые полгода.
Пришла Надя, и недовольно бурча себе под нос, копается в его шкафу. У него почти не осталось чистой одежды, и дочка, сообщив, что прикид бомжа-колядуна папулю совсем не красит, решила вмешаться.
Антон молча курит у открытого окна, бесстрастно глядя на припаркованные в закрытом, охраняемом дворе дорогие автомобили состоятельных соседей. Красивые, шикарные модели. Завулон очень любит такие…
— Это что?
Недоуменный голос дочери отрывает Антона от неправильных мыслей. Но, когда он переводит взгляд на то, что она держит в руках, ему кажется, будто его изо всех сил ударили в живот.
Надя внимательно разглядывает слегка потемневшую от времени бутылку вина.
«Ле Монраше», 1978 года. Почти его ровесник.
Надежда замирает, увидев вмиг изменившееся лицо отца.
Он спрятал бутылку от Артура, поскольку приготовил ее, чтобы распить в их пятидесятую годовщину, до которой оставалось всего несколько недель. Тогда. До того, как…
Бутылка такого же французского вина, которое они пили… Давно. Полвека назад, когда Артур пытался расположить его к себе, добиться внимания. Практически в первое свидание.
И вот она перед ним, в руках его дочери — нетронутая, не потревоженная ни переездом Завулона, ни самим Антоном, который из-за этого самого переезда напрочь забыл о ней.
Он зарыл ее среди своих вещей — в вечном кавардаке в шкафу, куда Завулон бы точно не догадался сунуть свой нос, ибо вечно недовольно брюзжал на него по поводу «братской могилы», в которую превратил Городецкий свою часть шкафа, отличавшуюся от завулоновой, содержащейся в психопатологическом порядке. Разнящейся, как Свет от Тьмы.
Как любящий и теплый Антон от холодного и прагматичного Артура.
«Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша».
Однажды. Ведь за полвека ему это так и не удалось.
Городецкий издал какой-то странный всхлип, быстро превратившийся в глухой рык. И тогда его накрыла ярость. Он выхватил бутылку из рук ошеломленной дочери и швырнул в стену, встав перед Надей так, что осколки не зацепили ее, вместо этого полетев ему в лицо. Он почувствовал, как разбитое стекло впивается в лоб и щеки, как выступает кровь, смешиваясь с терпкими, красными каплями реликтового вина. Но ему все равно.
Надя абсолютно не понимает, что произошло. Она пытается дотянуться до него, но он резко бросает: «Уходи!», открывает портал и выпихивает ее, одновременно, на рефлексах, устанавливая защиту.
Он крушит все, что попадается под руку, рыча, как бешеный, раненый зверь. Эта квартира, которая принадлежала ЕМУ, выбранная любовно и педантично, как и все в его жизни, не касавшееся живых людей. Того же Городецкого, например.
Это же вещи — любимые и драгоценные.
Он мечется, ломает и разносит в клочья свой застывший, законсервированный быт, чертов замок из песка, обстановку, которую создал ОН, и, даже бросив его, все равно не оставил окончательно.
Выставленная на автомате защита спасает соседей и дом в целом от последствий ярости Высшего мага.
Все же инстинкты Светлого дозорного еще живы, даже если сам Светлый уже, практически, нет.
Он приходит к Борису Игнатьевичу. Внутри него все еще бурлит кипящая злость, требующая выхода. Он сообщает шефу, что идет патрулировать улицы. Пресветлый, прекрасно видя изменившееся состояние бывшего ученика, разумеется, отказывает, понимая, чем это может окончиться. Но спустя пару часов обстоятельства складываются так, что у Гесера не остается выбора. Поступает сигнал о нападении на людей стаи оборотней в районе свалки на окраине Москвы. Туда стянули все силы, ибо стая была не местной, а из-за подкормки накачалась силой под завязку.
Самое то для Городецкого, который, не слушая слов шефа, рванул на место происшествия. От той ярости, с которой он без какого-либо разбора, договоренностей и абсолютного игнорирования просьб о пощаде, стоило вервольфам сообразить, что им не скрыться — превратил оборотней в кровавый фарш, заставили ошеломленно застыть всех — и Светлых, и Темных.
Буквально сразу на свалке, где все произошло, появляется сам сиятельнейший глава Дневного Дозора собственной персоной.
Антон, увидев его, замирает. В одну секунду он оценивает цветущую физиономию бывшего любовника, и материализовавшуюся за его спиной роскошную и невероятно красивую, хотя и какой-то хищной красотой, ведьму, которая смотрит на Городецкого с холодным презрением и явным злорадством.
В последнюю встречу вокруг них царил хаос их разбитой жизни. О, нет. Его разбитой жизни.
Он тупо смотрит на дымящиеся осколки плазмы и ощущает, как пятка упирается в размазанный по полу картофель. Неприятно и скользко.
Он берет тряпку и все убирает. Потом идет в постель и снова смотрит в потолок.
Первые полгода.
Пришла Надя, и недовольно бурча себе под нос, копается в его шкафу. У него почти не осталось чистой одежды, и дочка, сообщив, что прикид бомжа-колядуна папулю совсем не красит, решила вмешаться.
Антон молча курит у открытого окна, бесстрастно глядя на припаркованные в закрытом, охраняемом дворе дорогие автомобили состоятельных соседей. Красивые, шикарные модели. Завулон очень любит такие…
— Это что?
Недоуменный голос дочери отрывает Антона от неправильных мыслей. Но, когда он переводит взгляд на то, что она держит в руках, ему кажется, будто его изо всех сил ударили в живот.
Надя внимательно разглядывает слегка потемневшую от времени бутылку вина.
«Ле Монраше», 1978 года. Почти его ровесник.
Надежда замирает, увидев вмиг изменившееся лицо отца.
Он спрятал бутылку от Артура, поскольку приготовил ее, чтобы распить в их пятидесятую годовщину, до которой оставалось всего несколько недель. Тогда. До того, как…
Бутылка такого же французского вина, которое они пили… Давно. Полвека назад, когда Артур пытался расположить его к себе, добиться внимания. Практически в первое свидание.
И вот она перед ним, в руках его дочери — нетронутая, не потревоженная ни переездом Завулона, ни самим Антоном, который из-за этого самого переезда напрочь забыл о ней.
Он зарыл ее среди своих вещей — в вечном кавардаке в шкафу, куда Завулон бы точно не догадался сунуть свой нос, ибо вечно недовольно брюзжал на него по поводу «братской могилы», в которую превратил Городецкий свою часть шкафа, отличавшуюся от завулоновой, содержащейся в психопатологическом порядке. Разнящейся, как Свет от Тьмы.
Как любящий и теплый Антон от холодного и прагматичного Артура.
«Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша».
Однажды. Ведь за полвека ему это так и не удалось.
Городецкий издал какой-то странный всхлип, быстро превратившийся в глухой рык. И тогда его накрыла ярость. Он выхватил бутылку из рук ошеломленной дочери и швырнул в стену, встав перед Надей так, что осколки не зацепили ее, вместо этого полетев ему в лицо. Он почувствовал, как разбитое стекло впивается в лоб и щеки, как выступает кровь, смешиваясь с терпкими, красными каплями реликтового вина. Но ему все равно.
Надя абсолютно не понимает, что произошло. Она пытается дотянуться до него, но он резко бросает: «Уходи!», открывает портал и выпихивает ее, одновременно, на рефлексах, устанавливая защиту.
Он крушит все, что попадается под руку, рыча, как бешеный, раненый зверь. Эта квартира, которая принадлежала ЕМУ, выбранная любовно и педантично, как и все в его жизни, не касавшееся живых людей. Того же Городецкого, например.
Это же вещи — любимые и драгоценные.
Он мечется, ломает и разносит в клочья свой застывший, законсервированный быт, чертов замок из песка, обстановку, которую создал ОН, и, даже бросив его, все равно не оставил окончательно.
Выставленная на автомате защита спасает соседей и дом в целом от последствий ярости Высшего мага.
Все же инстинкты Светлого дозорного еще живы, даже если сам Светлый уже, практически, нет.
Он приходит к Борису Игнатьевичу. Внутри него все еще бурлит кипящая злость, требующая выхода. Он сообщает шефу, что идет патрулировать улицы. Пресветлый, прекрасно видя изменившееся состояние бывшего ученика, разумеется, отказывает, понимая, чем это может окончиться. Но спустя пару часов обстоятельства складываются так, что у Гесера не остается выбора. Поступает сигнал о нападении на людей стаи оборотней в районе свалки на окраине Москвы. Туда стянули все силы, ибо стая была не местной, а из-за подкормки накачалась силой под завязку.
Самое то для Городецкого, который, не слушая слов шефа, рванул на место происшествия. От той ярости, с которой он без какого-либо разбора, договоренностей и абсолютного игнорирования просьб о пощаде, стоило вервольфам сообразить, что им не скрыться — превратил оборотней в кровавый фарш, заставили ошеломленно застыть всех — и Светлых, и Темных.
Буквально сразу на свалке, где все произошло, появляется сам сиятельнейший глава Дневного Дозора собственной персоной.
Антон, увидев его, замирает. В одну секунду он оценивает цветущую физиономию бывшего любовника, и материализовавшуюся за его спиной роскошную и невероятно красивую, хотя и какой-то хищной красотой, ведьму, которая смотрит на Городецкого с холодным презрением и явным злорадством.
В последнюю встречу вокруг них царил хаос их разбитой жизни. О, нет. Его разбитой жизни.
Страница 2 из 8
