Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
Добавить в моё избранное
26 мин, 20 сек 17923
Он прижимает его к себе так крепко, словно боится, что иначе тот исчезнет. Ему нужен якорь, уверенность в том, что он поступает верно. И не потеряется в этой бездне. Не разобьется о скалы. Что его удержат.
Позже, умиротворенный и насытившейся любовник лениво поглаживает его спину, а Антон тихо лежит, закрыв от удовольствия глаза.
Когда он снова открывает глаза, то видит перед собой голого Завулона, держащего в руках две глиняных кружки с горячим и остро пахнущим вином. Он сидит, скрестив по-турецки ноги, между которых стоит блюдо с ярко красными мандаринами.
— С новым годом, Городецкий. С новым счастьем, — говорит он и протягивает Антону дымящуюся и божественно пахнущую специями кружку.
Тот ошеломленно принимает ее, а потом Артур берет одну из мандаринок и неловко очищает ее одной рукой, держа в другой вино. Наконец, он отламывает дольку, многозначительно поднося ее к покрасневшим и немного опухшим от их ночных забав губам Антона. Городецкий послушно приоткрывает рот, но Завулон сам надкусывает дольку, а потом проводит ею по губам Антона, смачивая их сладким соком.
— С твоей любовью к мандаринам, сыпь, скорее всего, грозит тебе, — лукаво улыбается Артур, когда Антон, облизнув губы, жадно впивается в дольку зубами. За ней следует еще одна, и еще. Отпив вина, он снова ощущает у губ мягкую мякоть мандарина.
— Прикармливаешь? — смеется Антон, а потом обхватывает палец Завулона, мягко посасывая его.
Зрачки Всетемнейшего расширяются, и Городецкий заворожено смотрит, как исчезает в их тьме серая радужка.
— Отныне, Антоша, я сам буду тебя кормить мандаринами, — хрипло говорит Артур, а потом впивается ему в губы…
Воспоминание кометой проносится в памяти, выжигая ее. Антон давится долькой, чувствуя, что сейчас задохнется. Вскочив со стула, он бежит в туалет, где его рвет. Отвратительная кислота обжигает желудок и горло. В дверях появляется Надя, испуганно глядя на него.
— Папа…
— Уходи. Прошу… тебя, — едва шевеля губами, выдавливает Антон прежде, чем его настигает следующий приступ рвоты.
В глазах Нади плещется боль, ярость и жалость. Но она, глубоко вдохнув, поджимает губы и говорит:
— Хорошо. Мы… Мы пойдем, завтра я вернусь. С… С наступающим новым годом, папа.
Антона скручивает еще один спазм, выворачивая наизнанку, хотя больше-то и блевать нечем — желудок пуст. Его трясет, голова кружится. Он кладет голову на прохладную поверхность унитаза, отвратительно воняющую хлоркой — спасибо Наде, которая до скрипа вымыла всю его ванную комнату.
Антона на секунду охватывает неловкость, а потом и она проходит.
— Идем, Верунчик, дедушка плохо себя чувствует, пусть полежит, мы вернемся завтра, — доносится из-за закрытой двери, а потом хлопает входная дверь.
Городецкий встает, ощущая, как дрожат ноги. Руки тоже трясутся, не сразу получается открыть кран с водой. Он ополаскивает рот, лицо, но нигде не может найти полотенце. Так с мокрым лицом и выходит.
Снова смотрит на пакет с мандаринами. Подходит к нему и берет один в руки. Он подносит его к носу, вдыхая запах.
«Отныне, Антоша, я сам буду тебя кормить мандаринами».
Он не замечает, как начинают течь слезы из глаз. Он не проронил ни слезинки с той самой поры, как произошла та ужасная сцена прощания. Словно запечатал их в себе, а сейчас был не в силах остановиться.
Вдруг на столе вибрирует телефон. Бросив случайный взгляд, он чувствует, как уходит из-под ног земля.
Ноги подкашиваются, и он оседает на пол. В одной руке он держит телефон, а в другой мандарин.
«С новым годом, Городецкий».
По пальцам побежали липкие потоки — он даже не заметил, как раздавил плод, сжимая его в кулаке.
Поздравил. Какой ты молодец, Артур.
Не вежливо будет промолчать. Антон трясущимися пальцами набрал ответ, а затем рассмеялся.
Значит, связь между ними все еще есть. Куда же ей, в самом-то деле, деться?
«Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша».
Нет. Уже не полюбит.
Городецкий ощутил, как его будто разрывает на части. Он устал бороться, он так устал постоянно возвращаться в эту квартиру и слышать оглушающее эхо собственных шагов. Устал пытаться доказать всем, что он в порядке, хотя это совсем не так, но он должен быть в порядке.
Устал. Устал, Мерлин всех подери! И ему так больно.
Пусть считают его эгоистом, ему уже все равно. А ну-ка — полвека прожить с Великим Темным и не подхватить от него эгоизм? Смешно.
Подхватил, не триппер же.
Он чувствует холод, проникающий в его тело, наполняющий, сковывающий его. Размывающий до прозрачного состояния тени, в которую он превратился ровно год назад.
И становится легко. Гораздо легче, чем прежде…
Завулон сидит в своем кресле и устало потирает глаза. За каким Мерлином его понесло на работу первого января?
Позже, умиротворенный и насытившейся любовник лениво поглаживает его спину, а Антон тихо лежит, закрыв от удовольствия глаза.
Когда он снова открывает глаза, то видит перед собой голого Завулона, держащего в руках две глиняных кружки с горячим и остро пахнущим вином. Он сидит, скрестив по-турецки ноги, между которых стоит блюдо с ярко красными мандаринами.
— С новым годом, Городецкий. С новым счастьем, — говорит он и протягивает Антону дымящуюся и божественно пахнущую специями кружку.
Тот ошеломленно принимает ее, а потом Артур берет одну из мандаринок и неловко очищает ее одной рукой, держа в другой вино. Наконец, он отламывает дольку, многозначительно поднося ее к покрасневшим и немного опухшим от их ночных забав губам Антона. Городецкий послушно приоткрывает рот, но Завулон сам надкусывает дольку, а потом проводит ею по губам Антона, смачивая их сладким соком.
— С твоей любовью к мандаринам, сыпь, скорее всего, грозит тебе, — лукаво улыбается Артур, когда Антон, облизнув губы, жадно впивается в дольку зубами. За ней следует еще одна, и еще. Отпив вина, он снова ощущает у губ мягкую мякоть мандарина.
— Прикармливаешь? — смеется Антон, а потом обхватывает палец Завулона, мягко посасывая его.
Зрачки Всетемнейшего расширяются, и Городецкий заворожено смотрит, как исчезает в их тьме серая радужка.
— Отныне, Антоша, я сам буду тебя кормить мандаринами, — хрипло говорит Артур, а потом впивается ему в губы…
Воспоминание кометой проносится в памяти, выжигая ее. Антон давится долькой, чувствуя, что сейчас задохнется. Вскочив со стула, он бежит в туалет, где его рвет. Отвратительная кислота обжигает желудок и горло. В дверях появляется Надя, испуганно глядя на него.
— Папа…
— Уходи. Прошу… тебя, — едва шевеля губами, выдавливает Антон прежде, чем его настигает следующий приступ рвоты.
В глазах Нади плещется боль, ярость и жалость. Но она, глубоко вдохнув, поджимает губы и говорит:
— Хорошо. Мы… Мы пойдем, завтра я вернусь. С… С наступающим новым годом, папа.
Антона скручивает еще один спазм, выворачивая наизнанку, хотя больше-то и блевать нечем — желудок пуст. Его трясет, голова кружится. Он кладет голову на прохладную поверхность унитаза, отвратительно воняющую хлоркой — спасибо Наде, которая до скрипа вымыла всю его ванную комнату.
Антона на секунду охватывает неловкость, а потом и она проходит.
— Идем, Верунчик, дедушка плохо себя чувствует, пусть полежит, мы вернемся завтра, — доносится из-за закрытой двери, а потом хлопает входная дверь.
Городецкий встает, ощущая, как дрожат ноги. Руки тоже трясутся, не сразу получается открыть кран с водой. Он ополаскивает рот, лицо, но нигде не может найти полотенце. Так с мокрым лицом и выходит.
Снова смотрит на пакет с мандаринами. Подходит к нему и берет один в руки. Он подносит его к носу, вдыхая запах.
«Отныне, Антоша, я сам буду тебя кормить мандаринами».
Он не замечает, как начинают течь слезы из глаз. Он не проронил ни слезинки с той самой поры, как произошла та ужасная сцена прощания. Словно запечатал их в себе, а сейчас был не в силах остановиться.
Вдруг на столе вибрирует телефон. Бросив случайный взгляд, он чувствует, как уходит из-под ног земля.
Ноги подкашиваются, и он оседает на пол. В одной руке он держит телефон, а в другой мандарин.
«С новым годом, Городецкий».
По пальцам побежали липкие потоки — он даже не заметил, как раздавил плод, сжимая его в кулаке.
Поздравил. Какой ты молодец, Артур.
Не вежливо будет промолчать. Антон трясущимися пальцами набрал ответ, а затем рассмеялся.
Значит, связь между ними все еще есть. Куда же ей, в самом-то деле, деться?
«Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша».
Нет. Уже не полюбит.
Городецкий ощутил, как его будто разрывает на части. Он устал бороться, он так устал постоянно возвращаться в эту квартиру и слышать оглушающее эхо собственных шагов. Устал пытаться доказать всем, что он в порядке, хотя это совсем не так, но он должен быть в порядке.
Устал. Устал, Мерлин всех подери! И ему так больно.
Пусть считают его эгоистом, ему уже все равно. А ну-ка — полвека прожить с Великим Темным и не подхватить от него эгоизм? Смешно.
Подхватил, не триппер же.
Он чувствует холод, проникающий в его тело, наполняющий, сковывающий его. Размывающий до прозрачного состояния тени, в которую он превратился ровно год назад.
И становится легко. Гораздо легче, чем прежде…
Завулон сидит в своем кресле и устало потирает глаза. За каким Мерлином его понесло на работу первого января?
Страница 7 из 8
