Фандом: Ориджиналы. Чем умнее домашние звери — тем больше с ними приключений.
Добавить в моё избранное
11 мин, 44 сек 20148
От Тииса тянуло голодом, недовольством и обидой на весь мир.
— И что это значит? — озадаченно прошипел себе под нос Шорс. Тиис не ответил — не захотел, и наг с тоскливым вздохом пополз на кухню. Уютный семейный вечер с кексом — кстати, куда кекс-то делся? — накрылся медным тазом, отдавив кончик хвоста. Нужно было как-то исправлять ситуацию.
Иногда Шорс думал, что тот, кто обозвал сородичей Тииса эльфами-лесовиками, был пьян. Или просто был идиотом, наг колебался меж этих двух мнений.
В самом деле, какие же это эльфы? Эльфы — они строгие, холодные, будто из камня высеченные. Интриганы, просчитывающие все на десять шагов вперед. Статуи, застывшие в своем совершенстве. Лесовики были совсем другие. Эльфийские интриги их не интересовали — они воспринимали все это мышиной возней.
Конечно, молодые лесовики походили на эльфийских подростков, с непривычки можно и ошибиться. Узкие лица, громадные глаза, тонкие фигуры, изящные кисти с длинными пальцами и гладкие длинные волосы. До определенного момента все так и было. А вот потом наступала пора зрелости — и лесовики менялись.
Женщины обретали формы, раздавались в груди и бедрах, уже ничем не напоминая субтильных эльфийских дев. Мужчины обзаводились мускулатурой, становились плотными и уже не такими тонкими. И все без исключения оказывались обладателями буйной, вечно встрепанной шевелюры, мужчины еще и окладистыми бородами глаз радовали.
Шорс с трудом представлял Тииса с бородой, но очень хотел это увидеть. И подозревал, что увидит: жили лесовики примерно столько же, сколько наги, а они с Тиисом уже и супругами стали — и вряд ли разбегутся. Не по вине нага уж точно. Тот был намерен всеми силами делать так, чтобы любимому лесовику было хорошо.
Сейчас например, готовил поздний ужин. Лесовики — они же простые, как и многие стихийники. Это эльфа успокаивать — гиблое дело, сам себе все нервы вымотаешь, прежде чем остроухого в порядок приведешь. А с лесовиками просто: еда повкуснее, запах посытнее — и вон, уже стоит на пороге, сонно ресницами хлопает, принюхивается.
Поевшего и подобревшего лесовика Шорс уволок обратно в кровать, гладить и чесать за ушами. Почти как кота — только коты еще мурчат, а Тиис только свернулся клубком, довольно жмурясь и подставляя голову то так, то эдак, где приятней было. Он вообще жутко любил прикосновения и в конце концов почти растекся по кольцам хвоста нага, блаженствуя, пока тот оглаживал его, потихоньку освобождая от одежды.
Еда, удовольствие — Шорс своего лесовика выучил прекрасно. Кончиком хвоста погладить по затылку, поддержать запрокинутую назад голову, сместить на шею, подтолкнуть в спину — чтобы перевернулся, лег на живот, и было удобней чертить на спине замысловатые узоры, дразня прикосновением рельефных чешуек. И удовольствие, и отвлекающий маневр — сам Шорс торопливо копался между подушек, выискивая ту, в которой был запрятан флакончик с гелем.
Тиис смотрел уже откровенно поплывшим взглядом, так что наг прервался намазать кончик хвоста и длинно шипяще выдохнул: пока возился, этот непоседа перебрался выше, елозя по всем выступам хвоста, пощекотал тонкими пальцами живот, погладил ниже, где кожа постепенно покрывалась чешуей, переходя в широкие брюшные пластины. Вид у Тииса был хитрый-хитрый. Они замерли на мгновение, глядя друг на друга, потом лесовик наклонился и медленно лизнул уже приоткрывшуюся щель между верхними пластинами.
Высокое шипение нага только раззадорило его, юркий маленький язычок, казалось, был везде, лаская живот и чувствительную границу чешуи, забираясь во впадинку пупка. Отвлекся он только когда начал цепляться подбородком, переключился было на другое и вдруг застонал: отмерший наг все-таки закончил с хвостом, и тот самым кончиком вошел внутрь, чуть подрагивая, подаваясь то назад, то вперед.
Теперь ласка стала взаимной. Шорс откинулся на край опасно качнувшейся кровати, зажмурился, превратился весь в одно осязание. Ощущать Тииса так было необычно. Чувствовать, насколько надо сместиться, как именно толкнуться хвостом, чтобы потихоньку добраться до заветного местечка. И при этом не дернуться от удовольствия самому, потому что может лесовик и не мог вобрать в рот все — но вот облизать, обхватить губами кончик, поглаживая сцепленными пальцами, свести вместе, вылизывая уже сразу два…
Долго не выдержали оба: было хорошо, но после рабочей недели слишком уж хотелось отдохнуть и выспаться, чтобы затягивать. Вот завтрашним вечером — кто знает, а пока Шорс приоткрыл глаза, притянул к себе сонно жмурящегося Тииса и начал сворачивать хвост по новой, то и дело отвлекаясь, чтобы посмотреть на лесовика. Ну не мог он оставаться равнодушным, когда кончик языка так облизывал крохотный рот. Пришлось поцеловать, вылизав его своим языком, длинным и раздвоенным, и только после этого улечься окончательно.
— И все-таки, что случилось? — поинтересовался Шорс, когда и Тиис умостился, сворачиваясь в его объятьях.
— И что это значит? — озадаченно прошипел себе под нос Шорс. Тиис не ответил — не захотел, и наг с тоскливым вздохом пополз на кухню. Уютный семейный вечер с кексом — кстати, куда кекс-то делся? — накрылся медным тазом, отдавив кончик хвоста. Нужно было как-то исправлять ситуацию.
Иногда Шорс думал, что тот, кто обозвал сородичей Тииса эльфами-лесовиками, был пьян. Или просто был идиотом, наг колебался меж этих двух мнений.
В самом деле, какие же это эльфы? Эльфы — они строгие, холодные, будто из камня высеченные. Интриганы, просчитывающие все на десять шагов вперед. Статуи, застывшие в своем совершенстве. Лесовики были совсем другие. Эльфийские интриги их не интересовали — они воспринимали все это мышиной возней.
Конечно, молодые лесовики походили на эльфийских подростков, с непривычки можно и ошибиться. Узкие лица, громадные глаза, тонкие фигуры, изящные кисти с длинными пальцами и гладкие длинные волосы. До определенного момента все так и было. А вот потом наступала пора зрелости — и лесовики менялись.
Женщины обретали формы, раздавались в груди и бедрах, уже ничем не напоминая субтильных эльфийских дев. Мужчины обзаводились мускулатурой, становились плотными и уже не такими тонкими. И все без исключения оказывались обладателями буйной, вечно встрепанной шевелюры, мужчины еще и окладистыми бородами глаз радовали.
Шорс с трудом представлял Тииса с бородой, но очень хотел это увидеть. И подозревал, что увидит: жили лесовики примерно столько же, сколько наги, а они с Тиисом уже и супругами стали — и вряд ли разбегутся. Не по вине нага уж точно. Тот был намерен всеми силами делать так, чтобы любимому лесовику было хорошо.
Сейчас например, готовил поздний ужин. Лесовики — они же простые, как и многие стихийники. Это эльфа успокаивать — гиблое дело, сам себе все нервы вымотаешь, прежде чем остроухого в порядок приведешь. А с лесовиками просто: еда повкуснее, запах посытнее — и вон, уже стоит на пороге, сонно ресницами хлопает, принюхивается.
Поевшего и подобревшего лесовика Шорс уволок обратно в кровать, гладить и чесать за ушами. Почти как кота — только коты еще мурчат, а Тиис только свернулся клубком, довольно жмурясь и подставляя голову то так, то эдак, где приятней было. Он вообще жутко любил прикосновения и в конце концов почти растекся по кольцам хвоста нага, блаженствуя, пока тот оглаживал его, потихоньку освобождая от одежды.
Еда, удовольствие — Шорс своего лесовика выучил прекрасно. Кончиком хвоста погладить по затылку, поддержать запрокинутую назад голову, сместить на шею, подтолкнуть в спину — чтобы перевернулся, лег на живот, и было удобней чертить на спине замысловатые узоры, дразня прикосновением рельефных чешуек. И удовольствие, и отвлекающий маневр — сам Шорс торопливо копался между подушек, выискивая ту, в которой был запрятан флакончик с гелем.
Тиис смотрел уже откровенно поплывшим взглядом, так что наг прервался намазать кончик хвоста и длинно шипяще выдохнул: пока возился, этот непоседа перебрался выше, елозя по всем выступам хвоста, пощекотал тонкими пальцами живот, погладил ниже, где кожа постепенно покрывалась чешуей, переходя в широкие брюшные пластины. Вид у Тииса был хитрый-хитрый. Они замерли на мгновение, глядя друг на друга, потом лесовик наклонился и медленно лизнул уже приоткрывшуюся щель между верхними пластинами.
Высокое шипение нага только раззадорило его, юркий маленький язычок, казалось, был везде, лаская живот и чувствительную границу чешуи, забираясь во впадинку пупка. Отвлекся он только когда начал цепляться подбородком, переключился было на другое и вдруг застонал: отмерший наг все-таки закончил с хвостом, и тот самым кончиком вошел внутрь, чуть подрагивая, подаваясь то назад, то вперед.
Теперь ласка стала взаимной. Шорс откинулся на край опасно качнувшейся кровати, зажмурился, превратился весь в одно осязание. Ощущать Тииса так было необычно. Чувствовать, насколько надо сместиться, как именно толкнуться хвостом, чтобы потихоньку добраться до заветного местечка. И при этом не дернуться от удовольствия самому, потому что может лесовик и не мог вобрать в рот все — но вот облизать, обхватить губами кончик, поглаживая сцепленными пальцами, свести вместе, вылизывая уже сразу два…
Долго не выдержали оба: было хорошо, но после рабочей недели слишком уж хотелось отдохнуть и выспаться, чтобы затягивать. Вот завтрашним вечером — кто знает, а пока Шорс приоткрыл глаза, притянул к себе сонно жмурящегося Тииса и начал сворачивать хвост по новой, то и дело отвлекаясь, чтобы посмотреть на лесовика. Ну не мог он оставаться равнодушным, когда кончик языка так облизывал крохотный рот. Пришлось поцеловать, вылизав его своим языком, длинным и раздвоенным, и только после этого улечься окончательно.
— И все-таки, что случилось? — поинтересовался Шорс, когда и Тиис умостился, сворачиваясь в его объятьях.
Страница 2 из 4
