Фандом: Гарри Поттер. У Родольфуса Лестрейнджа есть младший брат. И он его ненавидит.
Добавить в моё избранное
37 мин, 33 сек 11088
И это срабатывает — ему верят.
Все.
И прежде всех — Рабастан. Который буквально обожает старшего брата, и едва научившись ходить — вернее, бегать, потому что побежит этот капризный мальчишка куда раньше, чем просто пойдёт — буквально не отходит от Родольфуса ни на шаг. Тот терпит, конечно, хотя и сдаёт брата на руки эльфам при каждом удобном случае, отговариваясь то работой в библиотеке, то необходимостью заняться семейным бизнесом, к которому его, наконец, допускает отец, то походами в море…
Море Родольфус любит по-прежнему — и даже, пожалуй, сильнее. С морем его познакомила мать — и там, в одиночестве в лодке под простым парусом, Родольфус ощущает её присутствие и чувствует себя, наконец-то, спокойным и порой даже счастливым. Он говорит с ней — рассказывает, как изменился их дом, как переделал отец её комнаты, которые отдал своей нынешней жене, как чуть ли ни каждый день по нему ходят её подруги, такие же никчемные и пустые, как и нынешняя миссис Лестрейндж.
А ещё он говорит с ней о том, что мог бы сделать со своим братом — но каждый новый план оказывается слишком несовершенным, и после вдумчивого обсуждения Родольфусу приходится от него отказаться. Основная проблема в легилименции — и никакая окклюменция тут не поможет, потому что если он начнёт закрываться, то сам же и изобличит себя этим. По этой причине он откидывает один план за другим: яд был бы хорош, но любой легилимент с лёгкостью обнаружит в его сознание что его изготовление, что покупку, проклятья или зачарованные предметы не подходили по той же причине… Можно было бы, разумеется, попросить кого-нибудь стереть себе память — но, во-первых, никогда нельзя знать наверняка, насколько хорош будет тот, кто сделает это, и не окажется ли какой-нибудь аврор ещё лучше, а во-вторых, это означало бы открыть ему тайну и предать себя в его руки, а подобную неосторожную глупость Родольфус делать не собирается. Значит, надо изобрести что-то, что можно будет спокойно показать отцу и аврорам — но что это может быть, у Родольфуса придумать пока не выходит.
А время идёт, и Рабастан подрастает — и с каждым годом и месяцем любит брата всё больше. Он даже ведёт себя теперь с ним совсем не так, как с другими: почти не капризничает, и хотя всё равно часто плачет, в его слезах нет обычного для него желания непременно настоять на своём. Однако Родольфуса подобная преданность вовсе не трогает — напротив, пожалуй, злит ещё больше. Ему не нужен этот мальчишка, ему отвратительно и просто очень противно даже видеть его — но… Но Родольфус читает ему каждый вечер, а днём водит его гулять, и позволяет обнимать себя за шею, а когда мальчишка болеет — как замирает каждый раз сердце старшего брата, когда это случается, как надеется он на то, что на этот раз хворь окажется смертельной для малыша! — сидит с ним и даже укачивает, взяв на руки и позволяя ему так засыпать.
А пока тот спит так, положив горячую голову к нему на плечо, Родольфус, слегка покачиваясь с ним вместе в парящем над полом кресле-качалке, представляет, как мог бы сейчас просто закрыть его маленькое лицо ладонью, зажав нос и рот, и держать так, покуда мальчик не задохнётся. И чувствовать, как из его тела уходит жизнь… Или капнуть куда-нибудь — в ухо, или, может быть, в нос — всего одну каплю какого-нибудь яда… но нет — нет, так делать неосторожно и глупо. Хотя так соблазнительно… Конечно, он не будет поступать так — но представлять-то он может! И он представляет — как синеет тонкая нежная кожица, как лопаются под ней сосуды, как хрипит и пытается поймать воздух своим капризным женственным ротиком мальчик… Или как он, Родольфус, берёт свой любимый кинжал с вытравленными на его лезвии рунами, такой острый, что рассекает брошенную на него тонкую ткань, и вонзает его прямо в маленькое детское сердце — а потом резко выдёргивает его, и кровь из крохотной раны бьёт высоким фонтаном, и карие глаза мальчика стекленеют, навсегда сохраняя удивлённое выражение.
О да, ты бы очень удивился, малыш, если бы сумел проникнуть в мысли своего брата. Но тебе это не дано — ты вообще наверняка уродился в свою глупую мать, у которой нет ничего, кроме смазливого и пошлого, на взгляд Родольфуса, личика. Глазки-губки-носик… это не женщина — это какая-то кукла. Мягкая, лёгкая, звонкая — и такая же пустая, как все игрушки. То ли дело Эйнар… Его мать. Как, как отец вообще мог посмотреть после неё вот на это?!
Его начинает трясти, и Родольфус с усилием заставляет себя снова думать только о брате. И о том, как, наверное, трогательно смотрятся они с ним сейчас, и как удивительно легко обмануть людей, если показывать им то, что они желают увидеть.
И действительно, окружающих подобное отношение умиляет и трогает, и отец на вопросы некоторых родных и друзей о том, как уживаются братья, с гордостью говорит, что Родольфус практически стал Рабастану второй матерью… Родольфус в ответ улыбается с отлично отрепетированной у зеркала в меру любящей и нежной улыбкой и, как правило, сажает в этот момент младшего брата к себе на колени.
Все.
И прежде всех — Рабастан. Который буквально обожает старшего брата, и едва научившись ходить — вернее, бегать, потому что побежит этот капризный мальчишка куда раньше, чем просто пойдёт — буквально не отходит от Родольфуса ни на шаг. Тот терпит, конечно, хотя и сдаёт брата на руки эльфам при каждом удобном случае, отговариваясь то работой в библиотеке, то необходимостью заняться семейным бизнесом, к которому его, наконец, допускает отец, то походами в море…
Море Родольфус любит по-прежнему — и даже, пожалуй, сильнее. С морем его познакомила мать — и там, в одиночестве в лодке под простым парусом, Родольфус ощущает её присутствие и чувствует себя, наконец-то, спокойным и порой даже счастливым. Он говорит с ней — рассказывает, как изменился их дом, как переделал отец её комнаты, которые отдал своей нынешней жене, как чуть ли ни каждый день по нему ходят её подруги, такие же никчемные и пустые, как и нынешняя миссис Лестрейндж.
А ещё он говорит с ней о том, что мог бы сделать со своим братом — но каждый новый план оказывается слишком несовершенным, и после вдумчивого обсуждения Родольфусу приходится от него отказаться. Основная проблема в легилименции — и никакая окклюменция тут не поможет, потому что если он начнёт закрываться, то сам же и изобличит себя этим. По этой причине он откидывает один план за другим: яд был бы хорош, но любой легилимент с лёгкостью обнаружит в его сознание что его изготовление, что покупку, проклятья или зачарованные предметы не подходили по той же причине… Можно было бы, разумеется, попросить кого-нибудь стереть себе память — но, во-первых, никогда нельзя знать наверняка, насколько хорош будет тот, кто сделает это, и не окажется ли какой-нибудь аврор ещё лучше, а во-вторых, это означало бы открыть ему тайну и предать себя в его руки, а подобную неосторожную глупость Родольфус делать не собирается. Значит, надо изобрести что-то, что можно будет спокойно показать отцу и аврорам — но что это может быть, у Родольфуса придумать пока не выходит.
А время идёт, и Рабастан подрастает — и с каждым годом и месяцем любит брата всё больше. Он даже ведёт себя теперь с ним совсем не так, как с другими: почти не капризничает, и хотя всё равно часто плачет, в его слезах нет обычного для него желания непременно настоять на своём. Однако Родольфуса подобная преданность вовсе не трогает — напротив, пожалуй, злит ещё больше. Ему не нужен этот мальчишка, ему отвратительно и просто очень противно даже видеть его — но… Но Родольфус читает ему каждый вечер, а днём водит его гулять, и позволяет обнимать себя за шею, а когда мальчишка болеет — как замирает каждый раз сердце старшего брата, когда это случается, как надеется он на то, что на этот раз хворь окажется смертельной для малыша! — сидит с ним и даже укачивает, взяв на руки и позволяя ему так засыпать.
А пока тот спит так, положив горячую голову к нему на плечо, Родольфус, слегка покачиваясь с ним вместе в парящем над полом кресле-качалке, представляет, как мог бы сейчас просто закрыть его маленькое лицо ладонью, зажав нос и рот, и держать так, покуда мальчик не задохнётся. И чувствовать, как из его тела уходит жизнь… Или капнуть куда-нибудь — в ухо, или, может быть, в нос — всего одну каплю какого-нибудь яда… но нет — нет, так делать неосторожно и глупо. Хотя так соблазнительно… Конечно, он не будет поступать так — но представлять-то он может! И он представляет — как синеет тонкая нежная кожица, как лопаются под ней сосуды, как хрипит и пытается поймать воздух своим капризным женственным ротиком мальчик… Или как он, Родольфус, берёт свой любимый кинжал с вытравленными на его лезвии рунами, такой острый, что рассекает брошенную на него тонкую ткань, и вонзает его прямо в маленькое детское сердце — а потом резко выдёргивает его, и кровь из крохотной раны бьёт высоким фонтаном, и карие глаза мальчика стекленеют, навсегда сохраняя удивлённое выражение.
О да, ты бы очень удивился, малыш, если бы сумел проникнуть в мысли своего брата. Но тебе это не дано — ты вообще наверняка уродился в свою глупую мать, у которой нет ничего, кроме смазливого и пошлого, на взгляд Родольфуса, личика. Глазки-губки-носик… это не женщина — это какая-то кукла. Мягкая, лёгкая, звонкая — и такая же пустая, как все игрушки. То ли дело Эйнар… Его мать. Как, как отец вообще мог посмотреть после неё вот на это?!
Его начинает трясти, и Родольфус с усилием заставляет себя снова думать только о брате. И о том, как, наверное, трогательно смотрятся они с ним сейчас, и как удивительно легко обмануть людей, если показывать им то, что они желают увидеть.
И действительно, окружающих подобное отношение умиляет и трогает, и отец на вопросы некоторых родных и друзей о том, как уживаются братья, с гордостью говорит, что Родольфус практически стал Рабастану второй матерью… Родольфус в ответ улыбается с отлично отрепетированной у зеркала в меру любящей и нежной улыбкой и, как правило, сажает в этот момент младшего брата к себе на колени.
Страница 3 из 10
