Фандом: Гарри Поттер. У Родольфуса Лестрейнджа есть младший брат. И он его ненавидит.
Добавить в моё избранное
37 мин, 33 сек 11094
— Тебе верю, — шепчет сквозь слёзы Рабастан и, прижавшись к мачте, от очередного резкого кача зажмуривается.
Это хорошо. Это просто отлично — Родольфусу неприятна мысль делать то, что он собирается сделать, у него на глазах. И взгляд его — испуганный и полной той абсолютной веры, которой обладают, кажется, только дети — ему неприятен тоже. Он не хочет запоминать брата таким — вернее, он вообще не собирается его запоминать. Через несколько минут… может, полчаса его больше не будет — и Родольфус собирается тут же о нём забыть. У него никогда не должно было быть брата — и теперь, наконец-то, не будет.
Лодку снова качает — и Родольфус, отпустив руки, глубоко вдыхает и позволяет инерции потянуть его за собой, и через секунду оказывается в воде. Задержав дыхание, он ныряет — там, под водой, волнение ощущается не так сильно — и плывёт. Так быстро, как только может — туда, где, как он знает, находится берег.
Наконец он выныривает и оглядывается. Вокруг только море — никакой лодки не видно, но Родольфус, помня об окклюменции, громко кричит:
— Рабастан!
Ничего… Разумеется, ничего — он и не ожидал услышать ответа, вернее, если быть до конца честным, очень на это надеялся. Впрочем, он кричит ещё раз, а потом ещё и ещё — но волны хлещут его в лицо, и он, решив, что сделал уже достаточно чтобы убедить самого недоверчивого аврора, вновь вбирает в лёгкие побольше воздуха — и ныряет.
У него на запястье компас — маленькая волшебная вещица, зачарованная сейчас таким образом, чтобы указывать берег. Стрелка светится в темноте, и Родольфус уверенно плывёт под водой, следуя её указаниям и лишь время от времени выныривая, чтобы вновь вдохнуть. Он отлично плавает под водой и легко может проплыть так три-четыре минуты — он потратил много часов на то, чтобы научиться подобному, и сейчас это умение должно спасти ему жизнь и освободить, наконец, от младшего брата.
Сколько же лет он об этом мечтал!
Вынырнув очередной раз, он, дождавшись просвета между волнами, вдыхает — и не замечает идущую на него сбоку волну, которая накрывает его с головой как раз посреди вдоха. Он останавливается, конечно — но чуть позже, чем нужно. Холодная солёная вода попадает в нос и, кажется, в лёгкие, Родольфус сбивается, кашляет, надрывно, до боли. Он чувствует во рту кровь, но продолжает выкашливать из себя воду, пытаясь одновременно удерживаться на плаву и хоть как-то дышать.
Потому что если он в какой-то момент не сможет вдохнуть — он умрёт, и останется здесь навсегда. И станет, если его мама была права, чайкой, и будет вечно носиться над местом своей смерти и кричать, оплакивая свою нелепую гибель.
Нет, он не собирается здесь тонуть. Родольфус сосредотачивается и буквально силой заставляет себя подавить кашель и дышать, наконец, нормально.
И вдруг вспоминает панику в устремлённых на него карих глазах, и то, как она гаснет, сменяясь каким-то нечеловечески безграничным доверием, и тихое:
— Тебе верю.
Последние слова его брата.
Его.
Брата.
Родольфус вдруг осознаёт, что тот мальчик в лодке посреди сходящего с ума океана — зачарованной лодке, чары на которой уже начинают слабеть — его маленький брат, буквально выросший у него на руках. И не имеет никакого значения, что за женщина его родила — он Лестрейндж, самый младший Лестрейндж, и какая разница, одинаковые ли фамилии были у их матерей?
А ещё это, наверное, единственный человек на земле, который ему, Родольфусу, по-настоящему верит.
И любит.
Любит больше всех — больше матери и отца, так сильно, что у него даже жар спадает быстрее, когда Родольфус держит его на коленях.
И именно к нему он бежит по утрам, проснувшись.
Мерлин… Что же он натворил?!
Очередная волна снова накрывает Родольфуса с головой, но это уже не важно — тот, задержав дыхание, сосредотачивается и аппарирует на берег.
Как раз к тому месту, откуда начинаются выдолбленные в скале ступени наверх, к их дому. Дальше аппарации нет: он сам на днях инициировал правку антиаппарационной защиты, и сейчас пересекать барьер опасно даже обитателям дома.
Что же он натворил…
Никогда в жизни он не бегал так быстро. Ступеньки наверх — их много, куда больше сотни — Родольфус преодолевает в считанные секунды и тут же, не отдышавшись, кидается к дому. Как же он далеко! Родольфус буквально летит сквозь бьющий ему в лицо ливень по мокрой траве — ноги скользят, но он ни разу так и не оступается, наверное, потому, что бежит так быстро, что просто не успевает. А дом по-прежнему далеко, а время идёт… Лодка, конечно же, зачарована, но море есть море — сколько те чары продержатся? И ведь для того, чтобы Рабастан захлебнулся, лодке даже не обязательно переворачиваться: довольно слишком резкого кача, чтобы мальчика попросту выбросило за борт. И тогда всё, конец — даже умей он плавать, он и пары минут не продержися в бушующем море.
Это хорошо. Это просто отлично — Родольфусу неприятна мысль делать то, что он собирается сделать, у него на глазах. И взгляд его — испуганный и полной той абсолютной веры, которой обладают, кажется, только дети — ему неприятен тоже. Он не хочет запоминать брата таким — вернее, он вообще не собирается его запоминать. Через несколько минут… может, полчаса его больше не будет — и Родольфус собирается тут же о нём забыть. У него никогда не должно было быть брата — и теперь, наконец-то, не будет.
Лодку снова качает — и Родольфус, отпустив руки, глубоко вдыхает и позволяет инерции потянуть его за собой, и через секунду оказывается в воде. Задержав дыхание, он ныряет — там, под водой, волнение ощущается не так сильно — и плывёт. Так быстро, как только может — туда, где, как он знает, находится берег.
Наконец он выныривает и оглядывается. Вокруг только море — никакой лодки не видно, но Родольфус, помня об окклюменции, громко кричит:
— Рабастан!
Ничего… Разумеется, ничего — он и не ожидал услышать ответа, вернее, если быть до конца честным, очень на это надеялся. Впрочем, он кричит ещё раз, а потом ещё и ещё — но волны хлещут его в лицо, и он, решив, что сделал уже достаточно чтобы убедить самого недоверчивого аврора, вновь вбирает в лёгкие побольше воздуха — и ныряет.
У него на запястье компас — маленькая волшебная вещица, зачарованная сейчас таким образом, чтобы указывать берег. Стрелка светится в темноте, и Родольфус уверенно плывёт под водой, следуя её указаниям и лишь время от времени выныривая, чтобы вновь вдохнуть. Он отлично плавает под водой и легко может проплыть так три-четыре минуты — он потратил много часов на то, чтобы научиться подобному, и сейчас это умение должно спасти ему жизнь и освободить, наконец, от младшего брата.
Сколько же лет он об этом мечтал!
Вынырнув очередной раз, он, дождавшись просвета между волнами, вдыхает — и не замечает идущую на него сбоку волну, которая накрывает его с головой как раз посреди вдоха. Он останавливается, конечно — но чуть позже, чем нужно. Холодная солёная вода попадает в нос и, кажется, в лёгкие, Родольфус сбивается, кашляет, надрывно, до боли. Он чувствует во рту кровь, но продолжает выкашливать из себя воду, пытаясь одновременно удерживаться на плаву и хоть как-то дышать.
Потому что если он в какой-то момент не сможет вдохнуть — он умрёт, и останется здесь навсегда. И станет, если его мама была права, чайкой, и будет вечно носиться над местом своей смерти и кричать, оплакивая свою нелепую гибель.
Нет, он не собирается здесь тонуть. Родольфус сосредотачивается и буквально силой заставляет себя подавить кашель и дышать, наконец, нормально.
И вдруг вспоминает панику в устремлённых на него карих глазах, и то, как она гаснет, сменяясь каким-то нечеловечески безграничным доверием, и тихое:
— Тебе верю.
Последние слова его брата.
Его.
Брата.
Родольфус вдруг осознаёт, что тот мальчик в лодке посреди сходящего с ума океана — зачарованной лодке, чары на которой уже начинают слабеть — его маленький брат, буквально выросший у него на руках. И не имеет никакого значения, что за женщина его родила — он Лестрейндж, самый младший Лестрейндж, и какая разница, одинаковые ли фамилии были у их матерей?
А ещё это, наверное, единственный человек на земле, который ему, Родольфусу, по-настоящему верит.
И любит.
Любит больше всех — больше матери и отца, так сильно, что у него даже жар спадает быстрее, когда Родольфус держит его на коленях.
И именно к нему он бежит по утрам, проснувшись.
Мерлин… Что же он натворил?!
Очередная волна снова накрывает Родольфуса с головой, но это уже не важно — тот, задержав дыхание, сосредотачивается и аппарирует на берег.
Как раз к тому месту, откуда начинаются выдолбленные в скале ступени наверх, к их дому. Дальше аппарации нет: он сам на днях инициировал правку антиаппарационной защиты, и сейчас пересекать барьер опасно даже обитателям дома.
Что же он натворил…
Никогда в жизни он не бегал так быстро. Ступеньки наверх — их много, куда больше сотни — Родольфус преодолевает в считанные секунды и тут же, не отдышавшись, кидается к дому. Как же он далеко! Родольфус буквально летит сквозь бьющий ему в лицо ливень по мокрой траве — ноги скользят, но он ни разу так и не оступается, наверное, потому, что бежит так быстро, что просто не успевает. А дом по-прежнему далеко, а время идёт… Лодка, конечно же, зачарована, но море есть море — сколько те чары продержатся? И ведь для того, чтобы Рабастан захлебнулся, лодке даже не обязательно переворачиваться: довольно слишком резкого кача, чтобы мальчика попросту выбросило за борт. И тогда всё, конец — даже умей он плавать, он и пары минут не продержися в бушующем море.
Страница 8 из 10
