Фандом: Гарри Поттер. Гарри наслаждается жизнью на ненаходимом острове в Карибском море. У него есть всё, чего только можно желать: восхитительный новый мир, любимый человек и неограниченная свобода. Но за три дня до Рождества всё рушится.
Добавить в моё избранное
41 мин, 28 сек 9644
Пожалуйста, дослушай её до конца. Прошу тебя!
Бросаюсь к музыкальному центру и жму на стоп. Я не вынесу слушать это по третьему кругу.
— Опять ложь! — он показывает на письмо, и я ловлю на себе его затуманенный взгляд. — Зачем? — в его глазах искреннее недоумение.
— Я не писал этого! — кричу я.
— Неужели? — он переводит взгляд на столик и с досадой смотрит на пустую бутылку.
— Я говорю правду! — что есть сил, бью ногой по бутылке, и она отправляется на пол.
Не разбилась. Надо же!
В моём кулаке всё ещё зажато письмо. Я вновь перечитываю и… кидаюсь к порогу. Поднимаю с пола своё, которое обронил, выбивая дверь, и сравниваю: одинаковый пергамент, чернила, только вот почерк… Руки дрожат так, что строки расплываются.
— Вот смотри! — я отдаю Снейпу оба измятых листа. — Читай!
Вижу, как он напрягается, а потом оба письма падают на пол. Я понимаю, что толку с него сейчас никакого. Вылетаю из комнаты и бегу на кухню. Рывком открываю дверцы стенного шкафа — удивительно, как только я не сорвал их с петель — и достаю флакон с протрезвляющим зельем. Беру стакан, отмеряю тройную порцию, учитывая, сколько он выпил, и несусь обратно, в гостиную.
Он по-прежнему в кресле, только его глаза закрыты, а лицо бледное.
— Северус! — зову я и вижу, как его голова склоняется к груди, а чёрные волосы закрывают лицо.
Я хлопаю его по щеке — раз, другой, третий. Он издаёт невнятный звук. Подношу стакан к его губам и говорю:
— Пей!
— Мм? — слышу в ответ, замечая, что он приоткрывает глаза.
— Давай же! — я заставляю его открыть рот и, придерживая голову за подбородок, вливаю содержимое.
К счастью, он глотает. Через три минуты должно подействовать. Я это по собственному опыту знаю.
Поворачиваюсь к часам и смотрю на секундную стрелку. Сначала мне кажется, что она стоит на месте, но потом замечаю, что она всё-таки она движется, а точнее сказать — плетётся, лениво отмеряя равные промежутки. Через минуту я выхожу из ступора. Дурак, говорю сам себе. У тебя есть ещё две минуты, чтобы решить, что ты будешь делать, когда он придёт в себя. Мысли лихорадочно скачут, подбрасывая самые нелепые варианты. С досады хочется топнуть ногой или садануть по мебели.
Остаётся полторы минуты…
Чёрт! Если я покажу ему его же письмо, толку не будет. Он только уверится, что всё это ложь, и вышвырнет меня, доходчиво объяснив, что мои уловки не прокатят. Он не станет разбираться…
Минута…
Если я начну ему говорить, что он тоже хорош — не смог распознать чары… А вдруг он набрался уже до того, как получил письмо? Бред! Бред!
Двадцать пять секунд…
Я ударяю кулаками по стене и, забывая, что руки разбиты в кровь, вздрагиваю от боли. Будь что будет! Подхожу к нему и бесцеремонно опускаюсь к нему на колени. Стискиваю его в объятьях что есть сил. Северус ошеломлён. Он не успевает открыть рот, и я накрываю его губы своими, выдыхая:
— Прости!
— Глупый! — шепчет он вечность спустя, целуя мои веки.
Я пытаюсь кивнуть и чувствую уверенную ладонь на своём затылке…
— Безрассудный!
Я бы ответил «да!», но не успеваю, позволяя Северусу делать с моими губами всё, что ему захочется.
— И с кем останавливается время, когда ты в постели?
— Северус! Прекрати цитировать эту чёртову песню! — требую я, обнимая его изо всех сил.
Мы уже в спальне, и я успеваю выпалить эти слова, пока его руки лихорадочно освобождают меня от остатков одежды. Северуса трясёт. Он возбуждён как никогда прежде, и я понимаю, что для меня настало время полностью забыть о себе.
Я чувствую себя источником, к которому припадает умирающий от жажды, а Северус похож на голодного тигра, готового порвать свою и только свою добычу на части, растерзать её на кусочки. Он жадным поцелуем впивается мне в рот, и мне кажется, он готов выпить моё дыхание.
Сумерки сменяются ночью, ночь — рассветом, рассвет — днём, а мы всё не можем оторваться друг от друга.
Мы не слышим боя часов, возвещающего о начале нового дня, не замечаем первых лучей солнца, потому что потерялись во взгляде друг друга. Сквозь настежь распахнутые окна до нас не доносится шум прибоя, потому что его перекрывает наше то рваное, то размеренное дыхание.
Я с трудом нахожу силы, чтобы встать и зашторить окна от палящего солнца, а потом мы засыпаем, повалившись один на другого. День путается с ночью, и утро для нас наступает уже с первыми вечерними звёздами.
Я выбираюсь из блаженной дрёмы и смотрю на дрожащие ресницы Северуса, который, похоже, вот-вот проснётся. Наклоняюсь и нежно целую в губы. Северус тут же распахивает глаза, подминает меня под себя, а потом замирает. Вижу, что его взгляд устремлён в сторону тумбы с моей стороны, на которой стоит пустой флакон из-под того самого зелья.
Бросаюсь к музыкальному центру и жму на стоп. Я не вынесу слушать это по третьему кругу.
— Опять ложь! — он показывает на письмо, и я ловлю на себе его затуманенный взгляд. — Зачем? — в его глазах искреннее недоумение.
— Я не писал этого! — кричу я.
— Неужели? — он переводит взгляд на столик и с досадой смотрит на пустую бутылку.
— Я говорю правду! — что есть сил, бью ногой по бутылке, и она отправляется на пол.
Не разбилась. Надо же!
В моём кулаке всё ещё зажато письмо. Я вновь перечитываю и… кидаюсь к порогу. Поднимаю с пола своё, которое обронил, выбивая дверь, и сравниваю: одинаковый пергамент, чернила, только вот почерк… Руки дрожат так, что строки расплываются.
— Вот смотри! — я отдаю Снейпу оба измятых листа. — Читай!
Вижу, как он напрягается, а потом оба письма падают на пол. Я понимаю, что толку с него сейчас никакого. Вылетаю из комнаты и бегу на кухню. Рывком открываю дверцы стенного шкафа — удивительно, как только я не сорвал их с петель — и достаю флакон с протрезвляющим зельем. Беру стакан, отмеряю тройную порцию, учитывая, сколько он выпил, и несусь обратно, в гостиную.
Он по-прежнему в кресле, только его глаза закрыты, а лицо бледное.
— Северус! — зову я и вижу, как его голова склоняется к груди, а чёрные волосы закрывают лицо.
Я хлопаю его по щеке — раз, другой, третий. Он издаёт невнятный звук. Подношу стакан к его губам и говорю:
— Пей!
— Мм? — слышу в ответ, замечая, что он приоткрывает глаза.
— Давай же! — я заставляю его открыть рот и, придерживая голову за подбородок, вливаю содержимое.
К счастью, он глотает. Через три минуты должно подействовать. Я это по собственному опыту знаю.
Поворачиваюсь к часам и смотрю на секундную стрелку. Сначала мне кажется, что она стоит на месте, но потом замечаю, что она всё-таки она движется, а точнее сказать — плетётся, лениво отмеряя равные промежутки. Через минуту я выхожу из ступора. Дурак, говорю сам себе. У тебя есть ещё две минуты, чтобы решить, что ты будешь делать, когда он придёт в себя. Мысли лихорадочно скачут, подбрасывая самые нелепые варианты. С досады хочется топнуть ногой или садануть по мебели.
Остаётся полторы минуты…
Чёрт! Если я покажу ему его же письмо, толку не будет. Он только уверится, что всё это ложь, и вышвырнет меня, доходчиво объяснив, что мои уловки не прокатят. Он не станет разбираться…
Минута…
Если я начну ему говорить, что он тоже хорош — не смог распознать чары… А вдруг он набрался уже до того, как получил письмо? Бред! Бред!
Двадцать пять секунд…
Я ударяю кулаками по стене и, забывая, что руки разбиты в кровь, вздрагиваю от боли. Будь что будет! Подхожу к нему и бесцеремонно опускаюсь к нему на колени. Стискиваю его в объятьях что есть сил. Северус ошеломлён. Он не успевает открыть рот, и я накрываю его губы своими, выдыхая:
— Прости!
— Глупый! — шепчет он вечность спустя, целуя мои веки.
Я пытаюсь кивнуть и чувствую уверенную ладонь на своём затылке…
— Безрассудный!
Я бы ответил «да!», но не успеваю, позволяя Северусу делать с моими губами всё, что ему захочется.
— И с кем останавливается время, когда ты в постели?
— Северус! Прекрати цитировать эту чёртову песню! — требую я, обнимая его изо всех сил.
Мы уже в спальне, и я успеваю выпалить эти слова, пока его руки лихорадочно освобождают меня от остатков одежды. Северуса трясёт. Он возбуждён как никогда прежде, и я понимаю, что для меня настало время полностью забыть о себе.
Я чувствую себя источником, к которому припадает умирающий от жажды, а Северус похож на голодного тигра, готового порвать свою и только свою добычу на части, растерзать её на кусочки. Он жадным поцелуем впивается мне в рот, и мне кажется, он готов выпить моё дыхание.
Сумерки сменяются ночью, ночь — рассветом, рассвет — днём, а мы всё не можем оторваться друг от друга.
Мы не слышим боя часов, возвещающего о начале нового дня, не замечаем первых лучей солнца, потому что потерялись во взгляде друг друга. Сквозь настежь распахнутые окна до нас не доносится шум прибоя, потому что его перекрывает наше то рваное, то размеренное дыхание.
Я с трудом нахожу силы, чтобы встать и зашторить окна от палящего солнца, а потом мы засыпаем, повалившись один на другого. День путается с ночью, и утро для нас наступает уже с первыми вечерними звёздами.
Я выбираюсь из блаженной дрёмы и смотрю на дрожащие ресницы Северуса, который, похоже, вот-вот проснётся. Наклоняюсь и нежно целую в губы. Северус тут же распахивает глаза, подминает меня под себя, а потом замирает. Вижу, что его взгляд устремлён в сторону тумбы с моей стороны, на которой стоит пустой флакон из-под того самого зелья.
Страница 10 из 12
