Фандом: Гарри Поттер. Гарри наслаждается жизнью на ненаходимом острове в Карибском море. У него есть всё, чего только можно желать: восхитительный новый мир, любимый человек и неограниченная свобода. Но за три дня до Рождества всё рушится.
Добавить в моё избранное
41 мин, 28 сек 9636
— Как ты верно заметил, чужие судьбы меня больше не интересуют.
Он резко распрямляется, и я вижу, как он берёт с тумбы мою волшебную палочку, идёт к двери. Затем останавливается на пороге и, не поворачиваясь ко мне, говорит:
— Это, — указывает он на неё, — будет ждать тебя в Лондоне, чтобы у тебя не возникло искушения наделать глупостей, — Северус, не взглянув на меня, выходит, неслышно притворив за собой дверь.
Я снова пытаюсь подняться. Хочу остановить его, но перед глазами всё расплывается. Я падаю на пол и проваливаюсь во тьму.
Я очнулся на кровати. Один. Каким образом мне удалось подняться, не помню. Во рту неприятный привкус и сухо. Который час — не знаю; вижу лишь, что уже светло. В памяти всплывают обрывки фраз, которые постепенно вытесняет всего лишь одно слово — «чужие».
Больно.
Глупо.
Нечестно.
Я запускаю пальцы в волосы и с силой сжимаю кулаки. Через несколько секунд заставляю себя разжать пальцы. Хочу взять палочку, но не могу нащупать её. Мерлин! Где же она? Я вновь тянусь к краю тумбы и только сейчас вспоминаю, что он забрал её. Чёртов Снейп!
Встаю. Смотрю на постель и вижу пятна крови на белоснежных наволочках, простыне, одеяле. Бросаю взгляд на тумбу с его стороны — пусто. Сигар нет. Встаю и ощущаю, как дрожат ноги. Подхожу, выдвигаю ящик — и там ничего. Северус не шутил.
Иду в ванную. Гляжу на себя в зеркало и хмыкаю: «Красота! Губа разбита, на виске запёкшаяся кровь. Спасибо, Снейп, что хоть нос не сломал».
Раньше он никогда не поднимал на меня руку. Почему же сейчас? Если бы он хотел меня унизить или сбить спесь, влепил бы пощёчину. Но ведь нет. Он врезал так, что Дадли бы позавидовал его удару. Открываю холодную воду, прикладываю руки к лицу. Больно.
Хотя ему, наверное, тоже было больно, когда он ждал меня с затянувшихся допоздна гулянок. Я возвращался домой, и он молча вливал в меня протрезвляющее зелье. Знаю, что Северус безумно ревновал, но его гордость не позволяла упрекнуть меня. Кроме того, он старался верить мне. Он часто повторял, что отношения — это, прежде всего, доверие. Я же — чёртов эгоист! Видел же ведь, что ему трудно, но не желал ничего менять. А ведь ему хотелось какой-то определённости, уверенности в том, что я дорожу тем, что у нас есть, что я не променяю его на какого-нибудь смазливого латиноса из бара. Наверное, он просто устал верить. Ему надоело. Чёрт, чёрт, чёрт! Ведь вся эта история с зельем — способ проверить, насколько наши отношения важны для меня.
«Почему я не понимал этого раньше?» — спрашиваю я себя, и мне становится так мерзко, как не было ещё никогда. Ведь я всё прекрасно понимал, просто мне было легче изображать из себя тупого ублюдка, чем изменить хоть что-то в том порядке вещей, который меня устраивал.
Умываюсь и выхожу из комнаты в надежде найти Северуса.
Обхожу дом — все двери открыты, его нигде нет. Выхожу в сад — пусто. Иду по побережью, вглядываясь вдаль в надежде разглядеть силуэт. Никого! Он что-то говорил про наш лондонский дом, про бумаги… Может быть, он там? Я, конечно, могу отправиться туда, но… Мне всё ещё трудно решиться, но есть ли другой способ убедить его в том, что он нужен мне? Я возвращаюсь в нашу спальню, сажусь на кровать и уставляюсь в пол. Похоже, одиночество — не та цена, которую я готов заплатить за свободу. Свободу? А можно ли быть свободным без воздуха, без солнца? Без него для меня не существует никакой свободы.
Наступили сумерки. Ожидание — настоящая пытка! Я целый день бродил по дому, надеясь, что Северус вот-вот вернётся. Тысячу раз прокручивал в голове наш разговор, пытаясь разобраться, что же стало последней каплей. Понимаю, что он взорвался при упоминании «чужих судеб» и что за тот вечер я наговорил ему много гадостей. Он даже умудрился не врезать мне за«извращенцев» и за Шери в качестве суррогатной матери. Должен признать, что у Северуса ангельское терпение, но я забыл о том, что он не ангел. О том, кто я, предпочитаю сейчас не думать.
Ходить из угла в угол больше невыносимо. Я надеваю джинсы, кроссовки, набрасываю рубашку и отправляюсь куда глаза глядят. Бреду по побережью, и внезапно под ногой раздаётся хруст. Я наклоняюсь, провожу пальцами по песку и замечаю мелкие осколки…
Тёплый вечер, а меня пробирает озноб при мысли, что Северус вышвырнул меня из своей жизни, как ту самую бутылку из-под кашасы. Пустую. Ненужную. «Reparo» бессильно, чтобы склеить глубокую трещину, которую дали наши отношения.
Понимаю, что если ещё минуту останусь наедине со своими мыслями, то рехнусь.
Не нахожу ничего лучше, чем аппарировать в бар «Барракуда». В зале царит полумрак. Обычно здесь очень оживлённо. В это время всегда выступает какой-нибудь ансамбль. Всю ночь до утра звучат зажигательные ритмы сальсы или чувственные, тягучие, как выдержанный ром, звуки румбы. Но сейчас кроме меня и скучающего за стойкой бармена ни души.
Он резко распрямляется, и я вижу, как он берёт с тумбы мою волшебную палочку, идёт к двери. Затем останавливается на пороге и, не поворачиваясь ко мне, говорит:
— Это, — указывает он на неё, — будет ждать тебя в Лондоне, чтобы у тебя не возникло искушения наделать глупостей, — Северус, не взглянув на меня, выходит, неслышно притворив за собой дверь.
Я снова пытаюсь подняться. Хочу остановить его, но перед глазами всё расплывается. Я падаю на пол и проваливаюсь во тьму.
Я очнулся на кровати. Один. Каким образом мне удалось подняться, не помню. Во рту неприятный привкус и сухо. Который час — не знаю; вижу лишь, что уже светло. В памяти всплывают обрывки фраз, которые постепенно вытесняет всего лишь одно слово — «чужие».
Больно.
Глупо.
Нечестно.
Я запускаю пальцы в волосы и с силой сжимаю кулаки. Через несколько секунд заставляю себя разжать пальцы. Хочу взять палочку, но не могу нащупать её. Мерлин! Где же она? Я вновь тянусь к краю тумбы и только сейчас вспоминаю, что он забрал её. Чёртов Снейп!
Встаю. Смотрю на постель и вижу пятна крови на белоснежных наволочках, простыне, одеяле. Бросаю взгляд на тумбу с его стороны — пусто. Сигар нет. Встаю и ощущаю, как дрожат ноги. Подхожу, выдвигаю ящик — и там ничего. Северус не шутил.
Иду в ванную. Гляжу на себя в зеркало и хмыкаю: «Красота! Губа разбита, на виске запёкшаяся кровь. Спасибо, Снейп, что хоть нос не сломал».
Раньше он никогда не поднимал на меня руку. Почему же сейчас? Если бы он хотел меня унизить или сбить спесь, влепил бы пощёчину. Но ведь нет. Он врезал так, что Дадли бы позавидовал его удару. Открываю холодную воду, прикладываю руки к лицу. Больно.
Хотя ему, наверное, тоже было больно, когда он ждал меня с затянувшихся допоздна гулянок. Я возвращался домой, и он молча вливал в меня протрезвляющее зелье. Знаю, что Северус безумно ревновал, но его гордость не позволяла упрекнуть меня. Кроме того, он старался верить мне. Он часто повторял, что отношения — это, прежде всего, доверие. Я же — чёртов эгоист! Видел же ведь, что ему трудно, но не желал ничего менять. А ведь ему хотелось какой-то определённости, уверенности в том, что я дорожу тем, что у нас есть, что я не променяю его на какого-нибудь смазливого латиноса из бара. Наверное, он просто устал верить. Ему надоело. Чёрт, чёрт, чёрт! Ведь вся эта история с зельем — способ проверить, насколько наши отношения важны для меня.
«Почему я не понимал этого раньше?» — спрашиваю я себя, и мне становится так мерзко, как не было ещё никогда. Ведь я всё прекрасно понимал, просто мне было легче изображать из себя тупого ублюдка, чем изменить хоть что-то в том порядке вещей, который меня устраивал.
Умываюсь и выхожу из комнаты в надежде найти Северуса.
Обхожу дом — все двери открыты, его нигде нет. Выхожу в сад — пусто. Иду по побережью, вглядываясь вдаль в надежде разглядеть силуэт. Никого! Он что-то говорил про наш лондонский дом, про бумаги… Может быть, он там? Я, конечно, могу отправиться туда, но… Мне всё ещё трудно решиться, но есть ли другой способ убедить его в том, что он нужен мне? Я возвращаюсь в нашу спальню, сажусь на кровать и уставляюсь в пол. Похоже, одиночество — не та цена, которую я готов заплатить за свободу. Свободу? А можно ли быть свободным без воздуха, без солнца? Без него для меня не существует никакой свободы.
Наступили сумерки. Ожидание — настоящая пытка! Я целый день бродил по дому, надеясь, что Северус вот-вот вернётся. Тысячу раз прокручивал в голове наш разговор, пытаясь разобраться, что же стало последней каплей. Понимаю, что он взорвался при упоминании «чужих судеб» и что за тот вечер я наговорил ему много гадостей. Он даже умудрился не врезать мне за«извращенцев» и за Шери в качестве суррогатной матери. Должен признать, что у Северуса ангельское терпение, но я забыл о том, что он не ангел. О том, кто я, предпочитаю сейчас не думать.
Ходить из угла в угол больше невыносимо. Я надеваю джинсы, кроссовки, набрасываю рубашку и отправляюсь куда глаза глядят. Бреду по побережью, и внезапно под ногой раздаётся хруст. Я наклоняюсь, провожу пальцами по песку и замечаю мелкие осколки…
Тёплый вечер, а меня пробирает озноб при мысли, что Северус вышвырнул меня из своей жизни, как ту самую бутылку из-под кашасы. Пустую. Ненужную. «Reparo» бессильно, чтобы склеить глубокую трещину, которую дали наши отношения.
Понимаю, что если ещё минуту останусь наедине со своими мыслями, то рехнусь.
Не нахожу ничего лучше, чем аппарировать в бар «Барракуда». В зале царит полумрак. Обычно здесь очень оживлённо. В это время всегда выступает какой-нибудь ансамбль. Всю ночь до утра звучат зажигательные ритмы сальсы или чувственные, тягучие, как выдержанный ром, звуки румбы. Но сейчас кроме меня и скучающего за стойкой бармена ни души.
Страница 5 из 12
