Враг в доме твоем

Барти съеживается на грязном полосатом тюфяке, набитом гнилой соломой, подтягивая острые колени к подбородку. Ему хочется уменьшиться до размеров мокрицы или блохи — только эти твари и могут здесь жить — тогда страшные существа в черных саванах с низко опущенными на лица капюшонами его не заметят. Он боится пошевелиться, но делает над собой усилие и, не открывая глаз, натягивает тощее, совсем не греющее одеяло на голову.

Ни в коем случае нельзя открывать глаза. Когда дементор впервые подошел к нему — это было еще до суда, когда его только привезли в Азкабан, — Барти, едва увидев высокую черную фигуру без лица, приближающуюся к нему бесшумно и медленно, но неотвратимо, нечеловеческими, изломанными, но в то же время словно подчиняющимися какому-то безумному ритму движениями, закричал так, что сорвал голос, и продолжал кричать уже беззвучно, беспомощно глядя расширенными от ужаса глазами, как дементор склоняется к нему. Он пытался отползти, но сзади была стена, и он скорчился на холодном полу, отчаянно молотя кулаками по каменным плитам. Потом он потерял сознание, а когда очнулся — из носа текла кровь, из разбитых костяшек пальцев — тоже. Дементор ходил из стороны в сторону за решетчатой дверью, размеренно, словно маятник. Он не поворачивал голову к Барти — видимо, потерял к нему интерес, — но Барти, всхлипывая и стуча зубами, уполз в дальний угол камеры и закрыл руками лицо. Пришедшего за ним аврора — он узнал в нем того, который на допросе приложил его Круциатусом и бил ногами по ребрам — Барти встретил со слезами радости.

Белла, когда их после суда везли из Англии обратно в Азкабан, наставляла его: «Они только пугают, а без приказа не нападут. Помни и не поддавайся страху! Думай о том, что Повелитель вернется — они выпивают счастливые воспоминания, но этого они у нас не отнимут. Темный Лорд обязательно вернется, Барти! И освободит нас! Мы дождемся его, Барти»… И Барти шептал, как молитву: «Повелитель вернется… вернется… вернется… Он придет за нами»…. Но стоило дементорам войти в его камеру, как язык переставал повиноваться ему, и он с воплем: «Не-е-ет! Я не делал этого! Я не виноват! Мама! Мама! Папа»… падал на койку и прятал лицо в подушку. И едва не задыхался от ужаса и омерзения, когда руки дементоров касались его затылка.

Он чувствует смрадное дыхание стражей Азкабана, слышит, как они втягивают воздух с заунывным свистом, от которого замирает сердце и мороз пробегает по коже, хотя, казалось бы, холоднее уже не может быть — у Барти и без того зуб на зуб не попадает. Его глаза закрыты, но ему кажется, что он все равно видит, как тянутся к нему их руки — черные, гниющие, словно у полуразложившегося мертвеца.

Барти ничего не помнит — ни почему он здесь оказался, ни прежней своей жизни. Не помнит, как еще недавно строил планы поисков Повелителя, которые представлялись ему героическим приключением или решением сложной задачи — а все оказалось так просто, так страшно и так грязно… Не помнит ни исказившихся от ярости и отчаяния черт Беллатрикс, ни окаменевшего лица Рудольфуса, ни бешеных глаз Рабастана. Он не помнит даже лиц Фрэнка с Алисой. Барти не пытал Лонгботтомов — он и палочку-то не доставал. Только помог их похитить и присутствовал при допросе. Но сейчас он и этого не помнит.

Он по-прежнему шепчет: «Темный Лорд вернется, он придет и освободит нас»…, — но, если бы его переспросили, что он говорит, Барти вряд ли смог бы ответить. Слова потеряли значение. Все на свете потеряло значение — здесь, вблизи этих существ, от одного вида которых у Барти перехватывает дыхание и останавливается сердце. «Почему я еще не умер?» — думает он в минуты просветления, которые, впрочем, случаются все реже и реже.

Барти уже, кажется, начал забывать и собственное имя. Утром лучи солнца ненадолго проникают в камеры, дементоры отступают в самый темный угол коридора, и в это время узники перекидываются между собой несколькими словами — самыми обыденными, ничего не значащими, просто чтобы напомнить самим себе, что они еще живы. Но когда Белла, сидящая в камере чуть наискосок от него, спрашивает: «Барти, как ты?», он не сразу понимает, что обращаются именно к нему.

Когда приносят еду, Барти почти не ест — его руки дрожат так, что он не может донести до рта ложку, не расплескав неаппетитное и к тому же холодное варево. В миске плавают листья вареной капусты и овсяная крупа — но Барти, кажется, забыл, как это называется.

Вскоре он начинает кашлять кровью. У него едва хватает сил, чтобы встать с койки, а поднявшись, он долго не может справиться с головокружением и держится за стену.

Ночи в Азкабане мучительны и полны смертной тоски. И летние, белые — когда небо, едва видимое через узкие оконца, светится мертвенно-бледным светом, и зимние — такие черные, что кажется, будто ничего и никого нет, и тебя тоже нет, есть только заливающий все вокруг непроглядный мрак, душный, тяжелый и холодный, словно крышка каменного колодца.