Фандом: Гарри Поттер. Умирающая жена Бартемиуса Крауча-старшего просила мужа освободить сына из Азкабана. Он исполнил эту просьбу.
Добавить в моё избранное
26 мин, 35 сек 13748
Барти уже несколько дней почти не встает. Еда, которую дементоры приносят дважды в день, и вчера, и сегодня осталась нетронутой. Когда дементор подошел к нему, он даже не смог натянуть на голову одеяло — пальцы не слушались, и Барти лишь зажмурил глаза, вжимаясь спиной в грязный, мокрый от пота и холодный тюфяк, и беспомощно застонал.
Когда мрачный коридор тюрьмы вдруг озаряется серебристым светом, узники, все как один, бросаются к решеткам дверей и смотрят, не в силах отвести глаз от сияющего, переливающегося огромного голубя, мерно взмахивающего крыльями. В изможденных, заросших бородами лицах проступает что-то давно забытое — какая-то наивная, почти детская радость. Патронус! Откуда он здесь? Что это значит? Неужели… неужели их освобождают? А вдруг Повелитель вернулся и взял власть в свои руки?
По коридору идут двое — высокий худой мужчина и повисшая на его локте, с трудом переставляющая ноги маленькая хрупкая женщина. Она держит в руках волшебную палочку. Голубь — это ее Патронус. В мужчине узники узнают Бартемиуса Крауча — он постарел и будто высох, его шаги тяжелы, как у оживленной волшебством каменной статуи, но лицо по-прежнему выражает непримиримую ненависть и презрение, когда он встречается глазами с теми, кого в эту тюрьму посадил.
И все же, пока льется свет Патронуса, их не покидает снова вспыхнувшая сумасшедшая надежда.
Свет достигает и Барти. Он, не веря глазам, приподнимает голову с подушки — и слышит лязг двери своей камеры, видит вошедших, но не сразу узнает их.
— Барти! Барти… мальчик мой, родной мой… — женщина бросается к нему и плачет. У нее мягкие, нежные и слабые руки. От нее пахнет лекарствами и чем-то давно забытым. Серебристый голубь парит в воздухе за ее спиной.
— Мама… — произносит Барти одеревенелыми губами. Он неловко обнимает женщину и пытается встать, но голова кружится, и он без сил падает на подушку.
Она снова плачет и что-то говорит ему, но Барти не улавливает смысла ее слов. Он переводит взгляд на стоящего чуть позади нее отца — и ощущает полное равнодушие к нему. Неужели он когда-то боялся этого человека? Неужели он когда-то его любил?
Мать поит Барти каким-то зельем, от которого он чувствует прилив сил, встает на ноги и даже делает несколько неуверенных шагов по камере.
— Джози… Может быть… может, пойдем домой? — говорит Крауч-старший, и в его голосе звучит неприкрытое страдание.
— Нет, Барти, милый… — поворачивается к нему мать. — Ты же знаешь, для меня надежды нет. Я очень скоро умру. Но ты мне обещал, Барти… ты же мне обещал…
— Я помню, — с усилием кивает он, и по его щеке катится слеза. — Тогда… делай то, для чего мы сюда пришли… У нас мало времени.
Миссис Крауч достает из кармана мантии большой флакон, наколдовывает стакан и наливает туда зелье, потом отрезает у себя и у сына по пряди волос, бросает волосы Барти в стакан и залпом выпивает.
— Теперь ты, — говорит она, очищая стакан и снова наполняя его зельем.
Барти непонимающе смотрит на мать — и видит, как она меняется. Вскоре она превращается в истощенного до предела юношу с болезненно-бледным, сероватого оттенка лицом.
— Это же… это я теперь такой? — спрашивает он.
— Не задавай идиотских вопросов, а делай, что тебе говорят, — с неприязнью отрезает Крауч-старший.
— Пей, сынок, — умоляюще смотрит на Барти мать. Она бросает в стакан прядь своих волос и протягивает ему: — Пей скорее…
Барти повинуется, еще не понимая, для чего все это нужно. Кости на мгновение сжимаются острой болью, кожа как будто рвется, и внутри все переворачивается.
— Ну вот, — улыбается мама. — Теперь нам надо поменяться одеждой.
Барти снова слушается ее. Раздеваясь, он с некоторым удивлением смотрит на свое — вернее, не свое, а матери — тело, иссушенное болезнью, увядающее. Впрочем, он и сам выглядит не лучше.
— Поживее, мальчишка! — хрипло произносит Крауч-старший. — Ты что это вздумал — мать разглядывать, бесстыдник? Одевайся!
Мать, с нежным укором взглянув на мужа, протягивает Барти свое платье и верхнюю мантию. Он одевается, с непривычки путаясь в застежках.
Лицо Бартемиуса Крауча-старшего непроницаемо, только по щеке снова ползет слеза. Он подходит к жене, принявшей облик их сына, целует ее в губы, закрыв глаза, и не может сдержать горестного стона.
— Ну, вот и все, — говорит миссис Крауч и прячет под подушку флакон с оставшимся оборотным зельем и прядь волос Барти, завернутую в носовой платок. — Вам пора идти. Барти, помни, что ты мне обещал.
— Я помню, — бесцветным голосом отвечает Крауч. — Я все сделаю, что нужно. Если ты так хочешь, он будет жить.
И с прорвавшейся невыносимой мукой, громким шепотом:
— Джози… Ну почему? Почему именно ты, а не… За что?
— Барти… — она подходит к нему, он мгновение смотрит на нее, затем поворачивается к сыну — чтобы видеть лицо жены.
Когда мрачный коридор тюрьмы вдруг озаряется серебристым светом, узники, все как один, бросаются к решеткам дверей и смотрят, не в силах отвести глаз от сияющего, переливающегося огромного голубя, мерно взмахивающего крыльями. В изможденных, заросших бородами лицах проступает что-то давно забытое — какая-то наивная, почти детская радость. Патронус! Откуда он здесь? Что это значит? Неужели… неужели их освобождают? А вдруг Повелитель вернулся и взял власть в свои руки?
По коридору идут двое — высокий худой мужчина и повисшая на его локте, с трудом переставляющая ноги маленькая хрупкая женщина. Она держит в руках волшебную палочку. Голубь — это ее Патронус. В мужчине узники узнают Бартемиуса Крауча — он постарел и будто высох, его шаги тяжелы, как у оживленной волшебством каменной статуи, но лицо по-прежнему выражает непримиримую ненависть и презрение, когда он встречается глазами с теми, кого в эту тюрьму посадил.
И все же, пока льется свет Патронуса, их не покидает снова вспыхнувшая сумасшедшая надежда.
Свет достигает и Барти. Он, не веря глазам, приподнимает голову с подушки — и слышит лязг двери своей камеры, видит вошедших, но не сразу узнает их.
— Барти! Барти… мальчик мой, родной мой… — женщина бросается к нему и плачет. У нее мягкие, нежные и слабые руки. От нее пахнет лекарствами и чем-то давно забытым. Серебристый голубь парит в воздухе за ее спиной.
— Мама… — произносит Барти одеревенелыми губами. Он неловко обнимает женщину и пытается встать, но голова кружится, и он без сил падает на подушку.
Она снова плачет и что-то говорит ему, но Барти не улавливает смысла ее слов. Он переводит взгляд на стоящего чуть позади нее отца — и ощущает полное равнодушие к нему. Неужели он когда-то боялся этого человека? Неужели он когда-то его любил?
Мать поит Барти каким-то зельем, от которого он чувствует прилив сил, встает на ноги и даже делает несколько неуверенных шагов по камере.
— Джози… Может быть… может, пойдем домой? — говорит Крауч-старший, и в его голосе звучит неприкрытое страдание.
— Нет, Барти, милый… — поворачивается к нему мать. — Ты же знаешь, для меня надежды нет. Я очень скоро умру. Но ты мне обещал, Барти… ты же мне обещал…
— Я помню, — с усилием кивает он, и по его щеке катится слеза. — Тогда… делай то, для чего мы сюда пришли… У нас мало времени.
Миссис Крауч достает из кармана мантии большой флакон, наколдовывает стакан и наливает туда зелье, потом отрезает у себя и у сына по пряди волос, бросает волосы Барти в стакан и залпом выпивает.
— Теперь ты, — говорит она, очищая стакан и снова наполняя его зельем.
Барти непонимающе смотрит на мать — и видит, как она меняется. Вскоре она превращается в истощенного до предела юношу с болезненно-бледным, сероватого оттенка лицом.
— Это же… это я теперь такой? — спрашивает он.
— Не задавай идиотских вопросов, а делай, что тебе говорят, — с неприязнью отрезает Крауч-старший.
— Пей, сынок, — умоляюще смотрит на Барти мать. Она бросает в стакан прядь своих волос и протягивает ему: — Пей скорее…
Барти повинуется, еще не понимая, для чего все это нужно. Кости на мгновение сжимаются острой болью, кожа как будто рвется, и внутри все переворачивается.
— Ну вот, — улыбается мама. — Теперь нам надо поменяться одеждой.
Барти снова слушается ее. Раздеваясь, он с некоторым удивлением смотрит на свое — вернее, не свое, а матери — тело, иссушенное болезнью, увядающее. Впрочем, он и сам выглядит не лучше.
— Поживее, мальчишка! — хрипло произносит Крауч-старший. — Ты что это вздумал — мать разглядывать, бесстыдник? Одевайся!
Мать, с нежным укором взглянув на мужа, протягивает Барти свое платье и верхнюю мантию. Он одевается, с непривычки путаясь в застежках.
Лицо Бартемиуса Крауча-старшего непроницаемо, только по щеке снова ползет слеза. Он подходит к жене, принявшей облик их сына, целует ее в губы, закрыв глаза, и не может сдержать горестного стона.
— Ну, вот и все, — говорит миссис Крауч и прячет под подушку флакон с оставшимся оборотным зельем и прядь волос Барти, завернутую в носовой платок. — Вам пора идти. Барти, помни, что ты мне обещал.
— Я помню, — бесцветным голосом отвечает Крауч. — Я все сделаю, что нужно. Если ты так хочешь, он будет жить.
И с прорвавшейся невыносимой мукой, громким шепотом:
— Джози… Ну почему? Почему именно ты, а не… За что?
— Барти… — она подходит к нему, он мгновение смотрит на нее, затем поворачивается к сыну — чтобы видеть лицо жены.
Страница 2 из 8
