Фандом: Гарри Поттер. Можно победить в войне, но при этом остаться в проигрыше. Потому что потеря любви — всегда проигрыш, как ни крути.
Добавить в моё избранное
9 мин, 29 сек 4205
Героическая Элли Поттер героически отмечает свое героическое восемнадцатилетие. Стоит, как дура, посреди банкетного зала (сняли аж целый зал, нет, ну вы представьте!) в дебильной красной помаде, в черной нарядной мантии, в линзах, без очков, типа красивая такая вся, и улыбается, улыбается, у-лы-ба-ет-ся. Чего бы ей не улыбаться-то, правильно? Волдеморт наконец-то умерщвлен, жизнь продолжается, на той неделе возобновило работу кафе-мороженое Фортескью, солнышко светит, птички поют, и у Элли Поттер есть почти все, что ей нужно, включая бумажку, подтверждающую факт ее зачисления в Школу Авроров. И гора подарков. И вся нежно любимая ею семья Уизли среди толпы ненужных ей гостей.
Но кое-чего у нее все-таки нет. У нее нет Гермионы Грейнджер, спешно сбежавшей в Австралию сразу после Битвы. И у нее нет желания быть здесь, сейчас, в этом платье, в этой спешной одолженной у Джинни помаде, в этом зале, среди незнакомых ей людей. И у нее нет свободы выбора. С тех пор, как одним майским утром она проснулась еще более героической, чем раньше, ее взяли в оборот так плотно, что она с тех самых пор и не делала ничего такого, что хотела бы сама. Ей говорили: «нужно быть там, нужно выступить тут, нужно подбодрить людей, сдать экзамены, добыть подштанники Мерлина», — и она шла и делала. Потому что почему бы и нет. Надо же что-то делать, куда-то двигаться. Жизнь же продолжается. Мертвых хоронят, солнце светит, птички поют. И какая к дементорам разница, о чем там она мечтала, лежа в промозглой палатке где-то в лесу этой зимой. Тем более, что примерно это она и представляла. Торжество, праздник, больше никакого Волдеморта, наконец-то попробовать примерить линзы… захочешь — не найдешь больше десяти отличий (все отличия, кроме одного, — в списке жертв Битвы за Хогвартс).
Всё так правильно, всё так похоже — и все такая лажа! Потому что Гермиона в Австралии, и это не изменится, сколько ни загадывай желания над тортиком с волшебными свечами.
Элли искренне считала, что они будут вместе. Вот победят Волдеморта — и будут, потому что они любят друг друга, они друг другу признались в этом, им все давным-давно ясно друг про друга. Говорят, любовь может обрушиться как снег на голову, как волна на незадачливого пловца: только что все было нормально, а вот уже ты дезориентирован, испуган, беззащитен, и мир вокруг изменился до неузнаваемости. У Элли было не так: она просто жила себе, жила, дружила с Роном и Гермионой и твердо знала, что жизни без них не мыслит. А потом — однажды — просто честно призналась себе, что «я люблю тебя, Рон» значит«ты мой лучший друг, я хочу болтать с тобой и играть в шахматы», а «я люблю тебя Гермиона» значит«хочу быть как можно ближе, хочу дотронуться, хочу поцеловать». Ну и все. Призналась и призналась. Никаких особых потрясений в этом не было. Она же и раньше знала, что любит Гермиону. А это… ну… просто оттенок значения. Важный, конечно. Но не единственный.
Гермиона потом говорила, что почти тогда же все поняла, на четвертом курсе, когда Рон орал на нее на балу, ревнуя к Краму, а она все думала, как Элли идет ее парадная мантия. И когда целовалась потом с этим самым Крамом, не чувствуя — ну, не то чтобы совсем ничего, но гораздо меньше, чем ей самой представлялось естественным. Никакого там сердца, выскакивающего из груди, восторга, головокружения и дрожи в конечностях, ничего такого. Только легкое волнение и легкое недоумение от того, что вокруг вот этого действа столько шума поднимают. «Но потом оказалось, что шум поднимают не зря, — признала она. — Просто все очень сильно зависит от того, с кем целуешься». С Элли все оказалось куда более волнующим. Ну, или Гермиона так говорила.
Они просто взялись за руки однажды вечером — и все стало вдруг настолько понятно, что объясняться почти что и не пришлось. Конечно, они скрывали это: быть другом Элли Поттер и так серьезный риск, а уж «любимая девушка Элли Поттер» — это практически нарисованная на спине мишень. У них впереди была вся жизнь — в случае, если они выживут, конечно. И у них все получилось. Они выжили.
У них все получилось, а отношения Элли и Гермионы так и остались тайной, о которой знали только Рон и Джинни. Потому что на следующий же день после того, как Элли проснулась еще более знаменитой, чем раньше, Гермиона объяснила ей, что быть вместе они никак не смогут.
— Пойми, ты героиня, тебе сойдет с рук что угодно: не та ориентация, сомнительные связи, да любая причуда. А мне этого не простят.
— Кто не простит, почему не простит? — не поняла тогда Элли.
— Волшебники не простят. Если я хочу делать хоть сколько-то приличную карьеру, а я хочу, то мне не стоит быть замешанной в такого рода скандалах. Понимаешь, будь ты менее известной личностью, никто бы, может, и не узнал, но если я останусь с тобой, то без шансов…
— Подожди, ты сейчас серьезно? Ты серьезно хочешь закончить наши отношения из-за, прости Мерлин, какого-то драного общественного мнения?!
Но кое-чего у нее все-таки нет. У нее нет Гермионы Грейнджер, спешно сбежавшей в Австралию сразу после Битвы. И у нее нет желания быть здесь, сейчас, в этом платье, в этой спешной одолженной у Джинни помаде, в этом зале, среди незнакомых ей людей. И у нее нет свободы выбора. С тех пор, как одним майским утром она проснулась еще более героической, чем раньше, ее взяли в оборот так плотно, что она с тех самых пор и не делала ничего такого, что хотела бы сама. Ей говорили: «нужно быть там, нужно выступить тут, нужно подбодрить людей, сдать экзамены, добыть подштанники Мерлина», — и она шла и делала. Потому что почему бы и нет. Надо же что-то делать, куда-то двигаться. Жизнь же продолжается. Мертвых хоронят, солнце светит, птички поют. И какая к дементорам разница, о чем там она мечтала, лежа в промозглой палатке где-то в лесу этой зимой. Тем более, что примерно это она и представляла. Торжество, праздник, больше никакого Волдеморта, наконец-то попробовать примерить линзы… захочешь — не найдешь больше десяти отличий (все отличия, кроме одного, — в списке жертв Битвы за Хогвартс).
Всё так правильно, всё так похоже — и все такая лажа! Потому что Гермиона в Австралии, и это не изменится, сколько ни загадывай желания над тортиком с волшебными свечами.
Элли искренне считала, что они будут вместе. Вот победят Волдеморта — и будут, потому что они любят друг друга, они друг другу признались в этом, им все давным-давно ясно друг про друга. Говорят, любовь может обрушиться как снег на голову, как волна на незадачливого пловца: только что все было нормально, а вот уже ты дезориентирован, испуган, беззащитен, и мир вокруг изменился до неузнаваемости. У Элли было не так: она просто жила себе, жила, дружила с Роном и Гермионой и твердо знала, что жизни без них не мыслит. А потом — однажды — просто честно призналась себе, что «я люблю тебя, Рон» значит«ты мой лучший друг, я хочу болтать с тобой и играть в шахматы», а «я люблю тебя Гермиона» значит«хочу быть как можно ближе, хочу дотронуться, хочу поцеловать». Ну и все. Призналась и призналась. Никаких особых потрясений в этом не было. Она же и раньше знала, что любит Гермиону. А это… ну… просто оттенок значения. Важный, конечно. Но не единственный.
Гермиона потом говорила, что почти тогда же все поняла, на четвертом курсе, когда Рон орал на нее на балу, ревнуя к Краму, а она все думала, как Элли идет ее парадная мантия. И когда целовалась потом с этим самым Крамом, не чувствуя — ну, не то чтобы совсем ничего, но гораздо меньше, чем ей самой представлялось естественным. Никакого там сердца, выскакивающего из груди, восторга, головокружения и дрожи в конечностях, ничего такого. Только легкое волнение и легкое недоумение от того, что вокруг вот этого действа столько шума поднимают. «Но потом оказалось, что шум поднимают не зря, — признала она. — Просто все очень сильно зависит от того, с кем целуешься». С Элли все оказалось куда более волнующим. Ну, или Гермиона так говорила.
Они просто взялись за руки однажды вечером — и все стало вдруг настолько понятно, что объясняться почти что и не пришлось. Конечно, они скрывали это: быть другом Элли Поттер и так серьезный риск, а уж «любимая девушка Элли Поттер» — это практически нарисованная на спине мишень. У них впереди была вся жизнь — в случае, если они выживут, конечно. И у них все получилось. Они выжили.
У них все получилось, а отношения Элли и Гермионы так и остались тайной, о которой знали только Рон и Джинни. Потому что на следующий же день после того, как Элли проснулась еще более знаменитой, чем раньше, Гермиона объяснила ей, что быть вместе они никак не смогут.
— Пойми, ты героиня, тебе сойдет с рук что угодно: не та ориентация, сомнительные связи, да любая причуда. А мне этого не простят.
— Кто не простит, почему не простит? — не поняла тогда Элли.
— Волшебники не простят. Если я хочу делать хоть сколько-то приличную карьеру, а я хочу, то мне не стоит быть замешанной в такого рода скандалах. Понимаешь, будь ты менее известной личностью, никто бы, может, и не узнал, но если я останусь с тобой, то без шансов…
— Подожди, ты сейчас серьезно? Ты серьезно хочешь закончить наши отношения из-за, прости Мерлин, какого-то драного общественного мнения?!
Страница 1 из 3
