Фандом: Сотня. На Кольце Беллами находит документы по 17-му сектору. Постчетвертый сезон.
Добавить в моё избранное
7 мин, 4 сек 6446
— Беллами, что случилось?
— О чем ты?
— Ты зашел сюда тридцать восемь минут назад.
— Мы же решили, что ты мне не телохранитель! Опять следила?
— Не я.
— Мерфи.
— Он ходит вокруг и ждет обеда, чтобы вызвать тебя отсюда по серьезному поводу.
— А тебе не нужен серьезный повод?
— Нет. Я же не телохранитель. Я друг. Что, что-то не так?
— Да нет, все так. А Мерфи тоже…
— Наверняка ты так и думаешь. Только он об этом, кажется, не знает. Но не меняй тему.
— Я не меняю. И что значит — не знает?
— То и значит. Я знаю и такой взгляд, как у него, и такие методы охраны, я тоже была, как он. Только мне ты объяснил, кто я для тебя, а ему — нет. А тему ты меняешь. Что случилось в этом зале, что ты стоишь тут больше тридцати восьми минут с таким лицом?
— А тебе понравилось время засекать…
— Беллами.
— Нормальное у меня лицо. Такие лица бывают у убийц, которые встречаются с призраками ими убитых. Прости, Эхо, но ты вряд ли поймешь.
— Почему?
— Потому что для тебя убийство было работой. А для меня…
— Ты воин. Ты убивал по приказу.
— Тех, кто умер здесь, убивал не воин, а эгоистичный ублюдок, безо всяких приказов. Тогда я был сам по себе, для меня имели значение только я и Октавия. И все.
— И кого же ты тут убил?
— Триста двадцать человек. Женщины, мужчины, старики.
— Это целая армия. Я не понимаю.
— Сейчас мы живем тут всемером. Система жизнеобеспечения налажена, работает не на полную мощность, и нам хватает воды, воздуха, тепла и энергии, скоро будет и еда, кроме водорослей. А тогда здесь жили две с половиной тысячи человек, и системы работали на износ. Воздуха не хватало на всех, народу было слишком много. Помнишь, ты считала про нас с тобой? Если двоим этого воздуха хватит на пять минут, то одному — на десять… Тут то же самое, но масштабы другие.
— Я все равно не понимаю. При чем тут ты?
— Сотня была сброшена на Землю для того, чтобы понять, можно ли жить на поверхности, чтобы Ковчег мог приземлиться, а не задыхаться в космосе. Мы сами не знали, зачем нас послали, думали, это наказание… А когда мы не вышли на связь, потому что приборы сломались, они решили, что мы погибли от радиации. И тогда эти триста двадцать человек были убиты, чтобы остальным кислорода хватило на подольше.
— При чем тут ты?
— При том, что их еще можно было успеть спасти, но когда Рейвен с радио для связи спустилась на Землю, я уничтожил передатчик. Чтобы никто на Ковчеге так и не узнал, что мы живы. Потому что спасал свою шкуру.
— И их убили.
— Их убил я. Не «они», не Джаха и не Кейн. Я.
— Если ты был на поверхности без связи и не знал, какое у вас задание, ты не мог знать и того, к чему приведет твой поступок.
— Я знал, что Ковчег гибнет. Кларк рассказала еще до прилета Рейвен. Но единственный дорогой мне человек был со мной внизу, а тут оставались только те, кто убил нашу мать, и те, кому было на нас все равно. И мне на них тоже было все равно. Было важно только, чтобы они не спустились к нам. Я знал, что убиваю.
…
— Молчишь… Я говорил тебе, что ты меня совсем не знаешь. А Джон был прав. Я трус и эгоист.
— Ну, предположим, прав я был. Был — ключевое слово.
— Мерфи! Ты что, подслушивал?!
— Не всё, поздно подошел… Когда понял, что ты битые полчаса не просто так медитируешь, пошел полистал документацию, которую ты накануне смотрел.
— Эхо зачем прислал?
— Он меня не присылал. Я спросила, где ты. Джон ответил.
— Чем выиграл себе время на почитать.
— Почитал?
— Ага. Понял, чем ты тут занимаешься.
— И чем?
— Размышляешь о бренности всего сущего, о роли эгоизма в развитии общества и о том, как бы поглубже себе все раны расковырять. Нет?
— А ты против?
— Против. Сколько можно?
— Ну да, ты-то к таким вещам куда проще относишься. Довел Шарлотту до обрыва, грохнул Коннора, придушил Майлза, оставил нас умирать под топорами трикру без патронов и пороха — и все будто так и надо. Ты тогда и пяти минут, наверное, о бренности сущего не размышлял. Ты-то никакой вины никогда не чувствовал.
…
— Н-да. Я думаю, тебе размышлять о бренности вредно. Как-то неуютно оно на тебя действует. Ладно, Эхо, ты ж его не бросишь? Я пойду, меня там Харпер просила зайти, Монти поранился, и, как всегда, до лазарета дойти ему недосуг.
— Я не брошу.
— Скоро обед. Удачи тебе с этим ослом.
…
— Вот же язва.
— То, что ты ему сказал… Это было обязательно?
— Это все правда.
— Я знаю.
— Откуда?
— Джон с тобой согласился. Значит, правда.
— А он согласился?
— О чем ты?
— Ты зашел сюда тридцать восемь минут назад.
— Мы же решили, что ты мне не телохранитель! Опять следила?
— Не я.
— Мерфи.
— Он ходит вокруг и ждет обеда, чтобы вызвать тебя отсюда по серьезному поводу.
— А тебе не нужен серьезный повод?
— Нет. Я же не телохранитель. Я друг. Что, что-то не так?
— Да нет, все так. А Мерфи тоже…
— Наверняка ты так и думаешь. Только он об этом, кажется, не знает. Но не меняй тему.
— Я не меняю. И что значит — не знает?
— То и значит. Я знаю и такой взгляд, как у него, и такие методы охраны, я тоже была, как он. Только мне ты объяснил, кто я для тебя, а ему — нет. А тему ты меняешь. Что случилось в этом зале, что ты стоишь тут больше тридцати восьми минут с таким лицом?
— А тебе понравилось время засекать…
— Беллами.
— Нормальное у меня лицо. Такие лица бывают у убийц, которые встречаются с призраками ими убитых. Прости, Эхо, но ты вряд ли поймешь.
— Почему?
— Потому что для тебя убийство было работой. А для меня…
— Ты воин. Ты убивал по приказу.
— Тех, кто умер здесь, убивал не воин, а эгоистичный ублюдок, безо всяких приказов. Тогда я был сам по себе, для меня имели значение только я и Октавия. И все.
— И кого же ты тут убил?
— Триста двадцать человек. Женщины, мужчины, старики.
— Это целая армия. Я не понимаю.
— Сейчас мы живем тут всемером. Система жизнеобеспечения налажена, работает не на полную мощность, и нам хватает воды, воздуха, тепла и энергии, скоро будет и еда, кроме водорослей. А тогда здесь жили две с половиной тысячи человек, и системы работали на износ. Воздуха не хватало на всех, народу было слишком много. Помнишь, ты считала про нас с тобой? Если двоим этого воздуха хватит на пять минут, то одному — на десять… Тут то же самое, но масштабы другие.
— Я все равно не понимаю. При чем тут ты?
— Сотня была сброшена на Землю для того, чтобы понять, можно ли жить на поверхности, чтобы Ковчег мог приземлиться, а не задыхаться в космосе. Мы сами не знали, зачем нас послали, думали, это наказание… А когда мы не вышли на связь, потому что приборы сломались, они решили, что мы погибли от радиации. И тогда эти триста двадцать человек были убиты, чтобы остальным кислорода хватило на подольше.
— При чем тут ты?
— При том, что их еще можно было успеть спасти, но когда Рейвен с радио для связи спустилась на Землю, я уничтожил передатчик. Чтобы никто на Ковчеге так и не узнал, что мы живы. Потому что спасал свою шкуру.
— И их убили.
— Их убил я. Не «они», не Джаха и не Кейн. Я.
— Если ты был на поверхности без связи и не знал, какое у вас задание, ты не мог знать и того, к чему приведет твой поступок.
— Я знал, что Ковчег гибнет. Кларк рассказала еще до прилета Рейвен. Но единственный дорогой мне человек был со мной внизу, а тут оставались только те, кто убил нашу мать, и те, кому было на нас все равно. И мне на них тоже было все равно. Было важно только, чтобы они не спустились к нам. Я знал, что убиваю.
…
— Молчишь… Я говорил тебе, что ты меня совсем не знаешь. А Джон был прав. Я трус и эгоист.
— Ну, предположим, прав я был. Был — ключевое слово.
— Мерфи! Ты что, подслушивал?!
— Не всё, поздно подошел… Когда понял, что ты битые полчаса не просто так медитируешь, пошел полистал документацию, которую ты накануне смотрел.
— Эхо зачем прислал?
— Он меня не присылал. Я спросила, где ты. Джон ответил.
— Чем выиграл себе время на почитать.
— Почитал?
— Ага. Понял, чем ты тут занимаешься.
— И чем?
— Размышляешь о бренности всего сущего, о роли эгоизма в развитии общества и о том, как бы поглубже себе все раны расковырять. Нет?
— А ты против?
— Против. Сколько можно?
— Ну да, ты-то к таким вещам куда проще относишься. Довел Шарлотту до обрыва, грохнул Коннора, придушил Майлза, оставил нас умирать под топорами трикру без патронов и пороха — и все будто так и надо. Ты тогда и пяти минут, наверное, о бренности сущего не размышлял. Ты-то никакой вины никогда не чувствовал.
…
— Н-да. Я думаю, тебе размышлять о бренности вредно. Как-то неуютно оно на тебя действует. Ладно, Эхо, ты ж его не бросишь? Я пойду, меня там Харпер просила зайти, Монти поранился, и, как всегда, до лазарета дойти ему недосуг.
— Я не брошу.
— Скоро обед. Удачи тебе с этим ослом.
…
— Вот же язва.
— То, что ты ему сказал… Это было обязательно?
— Это все правда.
— Я знаю.
— Откуда?
— Джон с тобой согласился. Значит, правда.
— А он согласился?
Страница 1 из 2
