Фандом: Ориджиналы. Полиция назвала тебя «хирург». Люди, которым за соответствующую плату ты предоставляешь нужные им органы, — «донор». Ты иногда называешь себя современным Робин Гудом: ты забираешь тех, у кого есть нужное, отдаешь тем, кто нуждается. Доброе сердце — взамен негодного.
Добавить в моё избранное
23 мин, 1 сек 7786
Ты сидишь на стуле у стены под ярким светом хирургической лампы и качаешь ногой в такт музыке, доносящейся из угла. Скучающе оглядываясь, напеваешь себе под нос. Все на своих местах, ты все подготовил лично и проверил уже не раз, больше нет необходимости смотреть инструменты, приборы, лотки, простыни и все остальное. Единственное, что тебе остается, — ждать, пока проснется человек на операционном столе. Ситуация не странная, даже больше — она тебе отлично знакома, каждый день ты сталкиваешься с ней на работе и много реже — после. Слишком частые ее повторения, безусловно, вызвали бы никому не нужные подозрения, а может быть, даже и панику, которой ты предпочитаешь избегать. Разница только в том, что музыка в больничной операционной почти оглушает, в то время как здесь она еле слышна, ведь разговор не должен перейти на крик. Криков ты не любишь, предпочитаешь тишину, спокойствие, возможность подумать. И второе, что отличает это помещение от его больничного аналога, — то, что ты всегда один на один со своими… пациентами. Или, как ты предпочитаешь их называть, дарителями. Да, это слово все же слишком эвфемизм, но оно, по крайней мере, близко к истине. Может быть, даже чересчур близко.
Человек слегка шевелит головой; тихая музыка и приглушенный шум подающего воздух прибора позволяют тебе расслышать, как волосы человека шуршат о клеенку, покрывающую подушку. Человек открывает глаза. Ты встаешь, но не делаешь ни шагу, просто позволяешь ему оглядеться и сделать собственные выводы до того, как ты безжалостно уничтожишь его иллюзии и надежды. Человек медленно моргает, и в следующий момент в его глазах появляется вспышка понимания. Для тебя это знак — пора действовать. Ты подходишь к краю операционного стола, становишься по правую руку человека так, чтобы он тебя видел.
— Добрый вечер, — говоришь ты, слегка наклоняясь — взглянуть нынешнему дарителю в глаза.
Он машинально пытается ответить, но из интубированного горла слышен только всхлип с присвистом.
— Прошу не разговаривать со мной, иначе будет больно, — упреждаешь ты с профессиональной заботой в голосе, хотя человек, наверное, уже и сам успел убедиться в этом. — Вы были интубированы, это означает, что в вашу гортань вставлена трубка, позволяющая вам дышать. Боюсь, что без нее вы задохнетесь очень быстро, а ведь никто из нас не желает вам немедленной смерти, не так ли?
Снова раздается приглушенное шуршание, когда человек двигает головой, на этот раз отрицательно. Не хочет умереть. Ничего нового, мало кто в твоем окружении хочет. Но отсутствие желания умирать от смерти еще никого не спасло — ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было, потому что слишком часто имеешь с дело со смертью.
Человек какое-то время лежит без движения, глядя в потолок, который, вероятно, не может рассмотреть из-за яркого света стоящей у изголовья лампы, а потом хмурится и переводит взгляд на тебя, будто о чем-то спрашивает. Можно только догадываться, чего он хочет. Но твоя интуиция редко тебя подводит, по крайней мере, ты так считаешь, так что ты говоришь то же самое, что всегда в такой ситуации — каждый раз, когда очередной даритель смотрит на тебя вопросительно, лежа на столе в твоей частной операционной:
— Да, я знаю, вы не можете пошевелить ничем, кроме головы. Именно поэтому были необходимы интубация и подача наружного воздуха; ваши легкие не работали без движения диафрагмы, а ваше состояние не позволяет контролировать дыхание. — Ты улыбаешься человеку, но пусть твоя улыбка и выглядит искренней, она полностью лишена каких-либо чувств. Ни сострадания, ни заботы, ни даже удовлетворения или неприязни. Абсолютно пустая улыбка. Мало кто может похвастаться такой способностью. К счастью. — Вы парализованы от шеи полностью, — бесстрастно объясняешь ты. — Повреждение спинного мозга. Стойкое и необратимое.
В глазах человека моментально появляется страх. Он жмурится и морщит лоб, а его губы сильно впиваются в трубку, и ты можешь представить, что он зубами прокусил бы жесткий пластик, если бы только мог. Через несколько секунд таких неудачных попыток человек вновь открывает глаза — взглянуть на тебя с ужасом, смешанным с чистой паникой. Вероятно, он понял, что ты не лжешь, хотя и не осознал еще всей серьезности своего положения. Снова пытается издать звук — может, хочет спросить, может, застонать от горя, может, закричать от отчаяния, — и в следующее мгновение его горло судорожно сжимается вокруг инородного тела в гортани.
У тебя нет к нему сострадания, потому что один раз ты его предупредил, и ты ждешь, пока он затихнет и позволит тебе продолжать.
Наконец он успокаивается, хотя если бы он мог дышать самостоятельно, наверное, теперь начал бы задыхаться. Но аппарат гонит воздух в определенные промежутки времени, на него не влияет психическое и эмоциональное состояние подключенного к нему пациента. Когда человек снова смотрит на тебя, его лоб мокрый от пота, а взгляд выражает полное непонимание — и вопросы, вопросы, вопросы без конца.
Человек слегка шевелит головой; тихая музыка и приглушенный шум подающего воздух прибора позволяют тебе расслышать, как волосы человека шуршат о клеенку, покрывающую подушку. Человек открывает глаза. Ты встаешь, но не делаешь ни шагу, просто позволяешь ему оглядеться и сделать собственные выводы до того, как ты безжалостно уничтожишь его иллюзии и надежды. Человек медленно моргает, и в следующий момент в его глазах появляется вспышка понимания. Для тебя это знак — пора действовать. Ты подходишь к краю операционного стола, становишься по правую руку человека так, чтобы он тебя видел.
— Добрый вечер, — говоришь ты, слегка наклоняясь — взглянуть нынешнему дарителю в глаза.
Он машинально пытается ответить, но из интубированного горла слышен только всхлип с присвистом.
— Прошу не разговаривать со мной, иначе будет больно, — упреждаешь ты с профессиональной заботой в голосе, хотя человек, наверное, уже и сам успел убедиться в этом. — Вы были интубированы, это означает, что в вашу гортань вставлена трубка, позволяющая вам дышать. Боюсь, что без нее вы задохнетесь очень быстро, а ведь никто из нас не желает вам немедленной смерти, не так ли?
Снова раздается приглушенное шуршание, когда человек двигает головой, на этот раз отрицательно. Не хочет умереть. Ничего нового, мало кто в твоем окружении хочет. Но отсутствие желания умирать от смерти еще никого не спасло — ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было, потому что слишком часто имеешь с дело со смертью.
Человек какое-то время лежит без движения, глядя в потолок, который, вероятно, не может рассмотреть из-за яркого света стоящей у изголовья лампы, а потом хмурится и переводит взгляд на тебя, будто о чем-то спрашивает. Можно только догадываться, чего он хочет. Но твоя интуиция редко тебя подводит, по крайней мере, ты так считаешь, так что ты говоришь то же самое, что всегда в такой ситуации — каждый раз, когда очередной даритель смотрит на тебя вопросительно, лежа на столе в твоей частной операционной:
— Да, я знаю, вы не можете пошевелить ничем, кроме головы. Именно поэтому были необходимы интубация и подача наружного воздуха; ваши легкие не работали без движения диафрагмы, а ваше состояние не позволяет контролировать дыхание. — Ты улыбаешься человеку, но пусть твоя улыбка и выглядит искренней, она полностью лишена каких-либо чувств. Ни сострадания, ни заботы, ни даже удовлетворения или неприязни. Абсолютно пустая улыбка. Мало кто может похвастаться такой способностью. К счастью. — Вы парализованы от шеи полностью, — бесстрастно объясняешь ты. — Повреждение спинного мозга. Стойкое и необратимое.
В глазах человека моментально появляется страх. Он жмурится и морщит лоб, а его губы сильно впиваются в трубку, и ты можешь представить, что он зубами прокусил бы жесткий пластик, если бы только мог. Через несколько секунд таких неудачных попыток человек вновь открывает глаза — взглянуть на тебя с ужасом, смешанным с чистой паникой. Вероятно, он понял, что ты не лжешь, хотя и не осознал еще всей серьезности своего положения. Снова пытается издать звук — может, хочет спросить, может, застонать от горя, может, закричать от отчаяния, — и в следующее мгновение его горло судорожно сжимается вокруг инородного тела в гортани.
У тебя нет к нему сострадания, потому что один раз ты его предупредил, и ты ждешь, пока он затихнет и позволит тебе продолжать.
Наконец он успокаивается, хотя если бы он мог дышать самостоятельно, наверное, теперь начал бы задыхаться. Но аппарат гонит воздух в определенные промежутки времени, на него не влияет психическое и эмоциональное состояние подключенного к нему пациента. Когда человек снова смотрит на тебя, его лоб мокрый от пота, а взгляд выражает полное непонимание — и вопросы, вопросы, вопросы без конца.
Страница 1 из 7
