Фандом: Ориджиналы. Полиция назвала тебя «хирург». Люди, которым за соответствующую плату ты предоставляешь нужные им органы, — «донор». Ты иногда называешь себя современным Робин Гудом: ты забираешь тех, у кого есть нужное, отдаешь тем, кто нуждается. Доброе сердце — взамен негодного.
Добавить в моё избранное
23 мин, 1 сек 7787
А ты наклоняешь голову, в точности как любопытная птица, и смотришь на него в молчании. Неважно, что ты можешь ему сказать, — почти каждый раз ты говоришь одно и то же, и многократно повторенные слова так врезались в твою память, что их можно произносить на автомате, и ты просто смотришь. Может быть, ждешь, пока он тебя узнает (в этот раз — вряд ли, вы все-таки мало знакомы, один совместный ужин в наше время практически ничего не значит), может быть, ты надеешься, что он откажется от вопросов, может быть, именно сегодня тебе захочется что-то изменить, сделать что-то иначе, сказать что-то новое… Тебе трудно решить. Твой ум сейчас пуст, совершенно лишен мыслей и эмоций и тих, как спокойный океан или выжженная солнцем пустыня. Это почти чудо, удивительная вещь — человеческий разум не может, не способен достичь такого состояния, но твой — достиг, тем не менее.
В конце концов, ты несколько раз моргаешь, и зрение восстанавливает остроту, а ум — мысли и эмоции. В них нет ничего примечательного, по крайней мере, для тебя; в подобных ситуациях ты чувствуешь и думаешь одно и то же.
— Действительно, для вас будет лучше, если больше вы не сделаете попыток заговорить, — твой тон напоминает просьбу. — Тогда вам не будет больно. Это практически единственное преимущество разрыва спинного мозга в шейном отделе: ниже не чувствуется никакой боли. Видите? — Ты поднимаешь его руку так, чтобы он мог ее хорошо рассмотреть, а потом вцепляешься пальцами ему в кожу и сильно проворачиваешь ее. Кожа натягивается и бледнеет, а когда ты, наконец, ее отпускаешь, место защемления сильно краснеет. Если бы человек что-то чувствовал, ему было бы, разумеется, больно. Так что выгода от травмы спинного мозга ему ясна и очевидна.
Но, наверное, очевидна она только тебе, потому что человек…
А это действительно раздражает. Ты знаешь его имя, знаешь фамилию, знаешь группу крови, строение ДНК (пусть наизусть и не помнишь), совместимость его тканей с тканями других людей, и, несмотря на это, ты называешь его «человек» или«донор». Впрочем, как и всех предыдущих людей, оказавшихся на этом столе, кроме, разумеется, женщин, которых ты и называешь «женщина» — не«мужчина» же. Что не отменяет того, что, хотя ты многое знаешь о каждом — потому что все равно ничем не рискуешь, напротив, ты всегда до деталей в курсе, с кем имеешь дело, — никогда не называешь ни имен, ни фамилий. В любом случае, с момента, когда ты вкалываешь им транквилизатор, чтобы безболезненно и без протестов с их стороны перерезать им спинной мозг, и до момента их смерти. В это время они для тебя мужчины, женщины, доноры — и не более. Знаешь, что это о тебе говорит? И, что намного важнее, ты хоть представляешь, как сильно это раздражает?
Ты наощупь тянешься рукой в сторону, к полке с инструментами, и берешь скальпель, лежащий с краю. Ты прекрасно знаешь, что где находится, потому что все разложил ты сам именно в том порядке, в каком инструменты понадобятся. Это необходимо, чтобы операция прошла без малейших помех. У тебя нет ассистента, никто не подает тебе необходимые инструменты, не вытирает пот со лба (это как раз лишнее, потому что ты никогда не потеешь на работе). Никто не может тебе ассистировать, если твой второй источник заработка и главное удовольствие, которое ты получаешь от жизни, должны оставаться тайной хотя бы еще немного времени. Ты должен справиться самостоятельно. И все в порядке. Как всегда.
Ты снова смотришь на лежащего на столе человека. Он не видит, что ты держишь, потому что ты не поднимаешь руку, чтобы продемонстрировать ему скальпель. Ты не из тех, кого забавляет чужой страх, но, с другой стороны, тебе нравится, когда доноры в курсе, что с ними делают. Именно по этой и никакой другой причине ты скажешь сейчас — и будешь говорить до конца жизни донора — все те вещи, которые он услышит из твоих уст.
— Вам доводилось играть в «операцию»? — спрашиваешь ты, не отводя взгляда от его лица. Не можешь отвести, если хочешь узнать, ведь вслух ответа не будет. Но ты видишь страх в его глазах, поэтому догадываешься, что он понятия не имеет, о какой операции ты говоришь. — Жаль, — заключаешь ты. — Довольно интересная игра, требует определенных навыков, хотя, естественно, игра очень упрощенная. Заключается в том, чтобы из неподвижного тела пациента удалить нужные органы настолько умело, чтобы не задеть и не потревожить другие.
Лицо человека полнится осознанием ужаса, и ты поспешно объясняешь:
— Это всего лишь игра! Уверяю, что я не собираюсь удалять вам все внутренние органы!
Человек не кажется воспрянувшим духом. Может быть, потому, что он очень хорошо понимает — ты слегка выделил слово «все», и у него нет никаких сомнений, что по крайней мере некоторые органы ты все-таки удалишь. Может, его понимание зашло дальше — что операцию, в которую вы вместе начали играть, ему не пережить. Может даже, он предпочитает смерть участи провести остаток жизни в неподвижности, в кровати, без возможности сделать что-либо кроме как моргнуть.
В конце концов, ты несколько раз моргаешь, и зрение восстанавливает остроту, а ум — мысли и эмоции. В них нет ничего примечательного, по крайней мере, для тебя; в подобных ситуациях ты чувствуешь и думаешь одно и то же.
— Действительно, для вас будет лучше, если больше вы не сделаете попыток заговорить, — твой тон напоминает просьбу. — Тогда вам не будет больно. Это практически единственное преимущество разрыва спинного мозга в шейном отделе: ниже не чувствуется никакой боли. Видите? — Ты поднимаешь его руку так, чтобы он мог ее хорошо рассмотреть, а потом вцепляешься пальцами ему в кожу и сильно проворачиваешь ее. Кожа натягивается и бледнеет, а когда ты, наконец, ее отпускаешь, место защемления сильно краснеет. Если бы человек что-то чувствовал, ему было бы, разумеется, больно. Так что выгода от травмы спинного мозга ему ясна и очевидна.
Но, наверное, очевидна она только тебе, потому что человек…
А это действительно раздражает. Ты знаешь его имя, знаешь фамилию, знаешь группу крови, строение ДНК (пусть наизусть и не помнишь), совместимость его тканей с тканями других людей, и, несмотря на это, ты называешь его «человек» или«донор». Впрочем, как и всех предыдущих людей, оказавшихся на этом столе, кроме, разумеется, женщин, которых ты и называешь «женщина» — не«мужчина» же. Что не отменяет того, что, хотя ты многое знаешь о каждом — потому что все равно ничем не рискуешь, напротив, ты всегда до деталей в курсе, с кем имеешь дело, — никогда не называешь ни имен, ни фамилий. В любом случае, с момента, когда ты вкалываешь им транквилизатор, чтобы безболезненно и без протестов с их стороны перерезать им спинной мозг, и до момента их смерти. В это время они для тебя мужчины, женщины, доноры — и не более. Знаешь, что это о тебе говорит? И, что намного важнее, ты хоть представляешь, как сильно это раздражает?
Ты наощупь тянешься рукой в сторону, к полке с инструментами, и берешь скальпель, лежащий с краю. Ты прекрасно знаешь, что где находится, потому что все разложил ты сам именно в том порядке, в каком инструменты понадобятся. Это необходимо, чтобы операция прошла без малейших помех. У тебя нет ассистента, никто не подает тебе необходимые инструменты, не вытирает пот со лба (это как раз лишнее, потому что ты никогда не потеешь на работе). Никто не может тебе ассистировать, если твой второй источник заработка и главное удовольствие, которое ты получаешь от жизни, должны оставаться тайной хотя бы еще немного времени. Ты должен справиться самостоятельно. И все в порядке. Как всегда.
Ты снова смотришь на лежащего на столе человека. Он не видит, что ты держишь, потому что ты не поднимаешь руку, чтобы продемонстрировать ему скальпель. Ты не из тех, кого забавляет чужой страх, но, с другой стороны, тебе нравится, когда доноры в курсе, что с ними делают. Именно по этой и никакой другой причине ты скажешь сейчас — и будешь говорить до конца жизни донора — все те вещи, которые он услышит из твоих уст.
— Вам доводилось играть в «операцию»? — спрашиваешь ты, не отводя взгляда от его лица. Не можешь отвести, если хочешь узнать, ведь вслух ответа не будет. Но ты видишь страх в его глазах, поэтому догадываешься, что он понятия не имеет, о какой операции ты говоришь. — Жаль, — заключаешь ты. — Довольно интересная игра, требует определенных навыков, хотя, естественно, игра очень упрощенная. Заключается в том, чтобы из неподвижного тела пациента удалить нужные органы настолько умело, чтобы не задеть и не потревожить другие.
Лицо человека полнится осознанием ужаса, и ты поспешно объясняешь:
— Это всего лишь игра! Уверяю, что я не собираюсь удалять вам все внутренние органы!
Человек не кажется воспрянувшим духом. Может быть, потому, что он очень хорошо понимает — ты слегка выделил слово «все», и у него нет никаких сомнений, что по крайней мере некоторые органы ты все-таки удалишь. Может, его понимание зашло дальше — что операцию, в которую вы вместе начали играть, ему не пережить. Может даже, он предпочитает смерть участи провести остаток жизни в неподвижности, в кровати, без возможности сделать что-либо кроме как моргнуть.
Страница 2 из 7
