Фандом: Ориджиналы. — Вы сами больны, — заметил Хосе, поправляя ее сбившийся шарф. — Вас и сейчас бьет озноб. Вы кашляете, у вас ломается голос, нервы напряжены до предела. Вы действительно больны, Лидия! Послушайте человека, который старше вас на десять лет. Я читал объявление в Королевской Опере. Вы собираетесь давать там «Дона Карлоса». Если не хотите слечь, отмените спектакль, пока не поздно. Проведите эти дни с другом, отдохните. Иначе вы рискуете потерять навсегда не только голос, но и здоровье.
Добавить в моё избранное
7 мин, 54 сек 2269
Фонари горели мягким желтым светом, и Лидии казалось, что вокруг них собирается гало, как у Луны. Пласа Майор, против обыкновения, была уютна: все укрывал полумрак. Падал неслышно снег, сыпал так, что покалывало шею. Лидия сидела на скамейке, опираясь на закругленную спинку и подставив лицо снегу. Она, как в сказке, верила, что снег — это слезы Иисуса. Точнее, конечно, не верила — хотела верить.
— Простите меня! — услышала она, словно в полусне, мягкий, интеллигентный голос и открыла глаза. Перед нею стояла живая легенда, другой Хосе, откликнувшийся на ее мольбу. — Простите, мадам! Я должен был позвонить, предупредить, что опоздаю, и предложить встретиться в каком-нибудь кафе, а не здесь, на холоде.
— Я не замерзла, — улыбнулась слегка вымученно Лидия и встала, с силой опираясь на деревянный подлокотник. — Здесь очень красиво, не правда ли? По крайней мере, я хотя бы полюбовалась на снег. Я так давно его не видела…
Они помолчали. Хосе понятия не имел, о чем говорить, а она не хотела прерывать волшебное молчание неловкими словами. Впрочем, в сущности, она тоже не знала, что ей нужно от этого человека, с которым она была едва знакома. Разумеется, она понимала, о ком будет разговор, но не могла придумать, как его начать.
— Вы были так великодушны, когда согласились провести со мной немного времени, — вдруг круто начала она и почти упала на сиденье, успевая, однако, сделать приглашающий жест. Хосе скуповато улыбнулся и сел рядом, внимательно смотря на нее. — Я прекрасно понимаю, как вы заняты в это время. Ведь это почти канун.
Хосе уловил мадридский диалект, и глаза его засмеялись.
— Я не так занят, как вы думаете, — сказал он. — Последнее время работа становится не обязанностью, а игрой. Вы, наверно, понимаете, о чем я. Мне в радость петь, а когда работа в радость, я ее назвать работой не могу. Собственно, это неважно. Вы, судя по всему, испытываете тот же период.
— Почему же? — спросила Лидия. Голос вдруг подвел ее, и она закашлялась, мучительно, долго и хрипло.
— Почему же? — повторила она, склонив голову на бок. — Вы говорите о количестве спетого мной за последние годы?
— Именно, Лидия, — Хосе мгновенно убрал улыбку. — Вы надрываетесь, как будто боитесь не успеть. Зачем? Почему вы бежите, как будто отстали от упряжки? Я читаю газеты, Лидия. Я смотрю телевизор, что бы обо мне не говорили. Я не против средств массовой информации. И мне непонятно, когда я сегодня я открываю Лондонскую Таймс и вижу, что вы открываете сезон в «Адриане Лекуврер», а через два дня в Венских Известиях читаю, что Ла Фуэнте поет Штрауса.
— Что в этом такого? — спросила Лидия, пряча глаза. Конечно, она понимала, что в этом такого. И, конечно, видела, что для Хосе не секрет, что она понимает. Но ей было неприятно, что он считал себя способным обвинить ее в чем-то. — Я могу себе это позволить, это не радость? Мне это нравится. Я вполне в состоянии эксплуатировать свой голос таким образом.
— Вы кашляете, — заметил Хосе, покачивая головой. — Я одобряю самопожертвование, Лидия. И я прекрасно понимаю, в каком вы состоянии и в каком состоянии ваш бюджет. Простите мне эту наглость, но я считаю себя вправе говорить об этом, если вы пригласили меня обсудить вопросы, связанные с вашим другом.
— Да вы… — глаза Лидии засверкали от негодования, она было выпрямилась, но почти сразу же согнулась, прижимая одну руку ко рту, а другую — к желудку. Кашель душил ее, и Хосе показалось, будто с этим кашлем выходит из легких измученная душа.
— Оставьте, прошу, — прошептала она, копаясь в кармане. — Я пригласила вас сюда не для того, чтобы вы отчитывали меня. Это слишком тяжело — видеть, как… — она остановилась на секунду, но потом продолжила: — Слишком тяжело — видеть, как угасает твой друг. Я никогда не отрицала, что мы с ним гораздо больше, чем друзья. Я провела с ним всю сознательную жизнь. Я воспитывала его дочь. Я была рядом, когда погибла его мать. Я помогала, когда Эмилия осталась одна с тремя детьми на руках. Меня она считает матерью! Меня, а не Шарлотту! Извините, — вдруг спохватилась она. — Я не хотела подобной исповеди.
— Ничего, ничего, — улыбнулся Хосе. — Я хорошо понимаю вас, и мне интересен ваш рассказ.
— Тогда вы должны понимать, что он для меня — все, — Лидия тоже засмеялась — одними лишь глазами. — Я не представляю, как жить без него. И мне страшно даже подумать, что будет со мной, если он… уйдет. Он угасает с каждым днем. Я прихожу к нему в палату и вижу, как сильно он отдалился от нас, от мира. Я не знаю, о чем с ним говорить, чего он хочет, что происходит с ним и какое отношение к нему нужно. А потом он открывает глаза, видит меня, и начинаются издевательства. Он упрекает меня в том, что я редко прихожу, что он не нужен мне, что никто не понимает его, что я неблагодарная пигалица, что… Господи, это может продолжаться вечность!
Она снова закашлялась, но уже с меньшей силой.
— Простите меня! — услышала она, словно в полусне, мягкий, интеллигентный голос и открыла глаза. Перед нею стояла живая легенда, другой Хосе, откликнувшийся на ее мольбу. — Простите, мадам! Я должен был позвонить, предупредить, что опоздаю, и предложить встретиться в каком-нибудь кафе, а не здесь, на холоде.
— Я не замерзла, — улыбнулась слегка вымученно Лидия и встала, с силой опираясь на деревянный подлокотник. — Здесь очень красиво, не правда ли? По крайней мере, я хотя бы полюбовалась на снег. Я так давно его не видела…
Они помолчали. Хосе понятия не имел, о чем говорить, а она не хотела прерывать волшебное молчание неловкими словами. Впрочем, в сущности, она тоже не знала, что ей нужно от этого человека, с которым она была едва знакома. Разумеется, она понимала, о ком будет разговор, но не могла придумать, как его начать.
— Вы были так великодушны, когда согласились провести со мной немного времени, — вдруг круто начала она и почти упала на сиденье, успевая, однако, сделать приглашающий жест. Хосе скуповато улыбнулся и сел рядом, внимательно смотря на нее. — Я прекрасно понимаю, как вы заняты в это время. Ведь это почти канун.
Хосе уловил мадридский диалект, и глаза его засмеялись.
— Я не так занят, как вы думаете, — сказал он. — Последнее время работа становится не обязанностью, а игрой. Вы, наверно, понимаете, о чем я. Мне в радость петь, а когда работа в радость, я ее назвать работой не могу. Собственно, это неважно. Вы, судя по всему, испытываете тот же период.
— Почему же? — спросила Лидия. Голос вдруг подвел ее, и она закашлялась, мучительно, долго и хрипло.
— Почему же? — повторила она, склонив голову на бок. — Вы говорите о количестве спетого мной за последние годы?
— Именно, Лидия, — Хосе мгновенно убрал улыбку. — Вы надрываетесь, как будто боитесь не успеть. Зачем? Почему вы бежите, как будто отстали от упряжки? Я читаю газеты, Лидия. Я смотрю телевизор, что бы обо мне не говорили. Я не против средств массовой информации. И мне непонятно, когда я сегодня я открываю Лондонскую Таймс и вижу, что вы открываете сезон в «Адриане Лекуврер», а через два дня в Венских Известиях читаю, что Ла Фуэнте поет Штрауса.
— Что в этом такого? — спросила Лидия, пряча глаза. Конечно, она понимала, что в этом такого. И, конечно, видела, что для Хосе не секрет, что она понимает. Но ей было неприятно, что он считал себя способным обвинить ее в чем-то. — Я могу себе это позволить, это не радость? Мне это нравится. Я вполне в состоянии эксплуатировать свой голос таким образом.
— Вы кашляете, — заметил Хосе, покачивая головой. — Я одобряю самопожертвование, Лидия. И я прекрасно понимаю, в каком вы состоянии и в каком состоянии ваш бюджет. Простите мне эту наглость, но я считаю себя вправе говорить об этом, если вы пригласили меня обсудить вопросы, связанные с вашим другом.
— Да вы… — глаза Лидии засверкали от негодования, она было выпрямилась, но почти сразу же согнулась, прижимая одну руку ко рту, а другую — к желудку. Кашель душил ее, и Хосе показалось, будто с этим кашлем выходит из легких измученная душа.
— Оставьте, прошу, — прошептала она, копаясь в кармане. — Я пригласила вас сюда не для того, чтобы вы отчитывали меня. Это слишком тяжело — видеть, как… — она остановилась на секунду, но потом продолжила: — Слишком тяжело — видеть, как угасает твой друг. Я никогда не отрицала, что мы с ним гораздо больше, чем друзья. Я провела с ним всю сознательную жизнь. Я воспитывала его дочь. Я была рядом, когда погибла его мать. Я помогала, когда Эмилия осталась одна с тремя детьми на руках. Меня она считает матерью! Меня, а не Шарлотту! Извините, — вдруг спохватилась она. — Я не хотела подобной исповеди.
— Ничего, ничего, — улыбнулся Хосе. — Я хорошо понимаю вас, и мне интересен ваш рассказ.
— Тогда вы должны понимать, что он для меня — все, — Лидия тоже засмеялась — одними лишь глазами. — Я не представляю, как жить без него. И мне страшно даже подумать, что будет со мной, если он… уйдет. Он угасает с каждым днем. Я прихожу к нему в палату и вижу, как сильно он отдалился от нас, от мира. Я не знаю, о чем с ним говорить, чего он хочет, что происходит с ним и какое отношение к нему нужно. А потом он открывает глаза, видит меня, и начинаются издевательства. Он упрекает меня в том, что я редко прихожу, что он не нужен мне, что никто не понимает его, что я неблагодарная пигалица, что… Господи, это может продолжаться вечность!
Она снова закашлялась, но уже с меньшей силой.
Страница 1 из 3
