Выбор, которого не было

Стилист еще не успел дух перевести, а его уже развернули на кровати, чтобы голова свисала с края. Коля быстро скинул комбинезон и встал над ним. Таким образом взлохмаченная шевелюра оказалась пропущена между ног. Шура мутными от возбуждения глазами смотрел на своего любимого мучителя снизу и медленно облизывал опухшие губы. Механик, запустив руку в растрепанные волосы на затылке, с усилием подтянул ближе к себе, вставил возбужденный член в вяло приоткрытый рот партнера.

Размерами слесарь не был обделен, поэтому любовник зажмурился, брызнули слезы, еще больше размазывая грязные разводы по лицу. Он постарался расслабить гортань, чтобы стояк полностью поместился в нем.

— Вот… так, — сбивчиво пробормотал слесарь, — … старайся. Обслужи.

Он прибавил еще несколько нецензурных эпитетов в адрес партнера, но от этого Шура возбудился еще больше и для удобства пытался ухватиться ослабленными пальцами за талию Николая.

Они уже давно не делали этого и поэтому у механика накопилось достаточно неистраченной сексуальной энергии за прошедшее время. Он с силой натягивал голову стилиста на себя, не позволяя тому нормально дышать.

Вид полностью подчиненного партнера заводил и практически сносил крышу от желания и страсти. Еще немного и Николай кончил. Струя глубоко выстрелила, попадая в гортань и носоглотку. Шура закашлялся, задохнулся. Сперма попала в нос, обволокла горло, не давая вздохнуть.

Партнер помог ему сесть и тихонько похлопывал по спине, чтобы тот продышался. Он присел рядом, подтянул салфетки и аккуратно вытирал вязкие следы с лица стилиста. Вытер аккуратный носик приятеля после того, как тот высморкался в салфетку.

— Ненавижу… — пробормотал Шура, когда возможность дышать, говорить и соображать вернулась к нему. — Ненавижу ругаться с тобой. Но мириться…

Он с протяжным удовлетворенным выдохом опять скользнул на кровать и прижался животом к пояснице Николая. Обнял его ногу и лицом уткнулся в бедро.

— Не скажу, что мне это так уж не нравиться, но я больше люблю, когда ты рядом просыпаешься. Взлохмаченный, опухший ото сна и осипшим голосом говоришь: «Боброе утро».

Коля прикрыл его худые бедра покрывалом и провел рукой по растрепанным волосам.

— И пусть бы до этого был самый простой секс, в обычной миссионерской позе. Если ты рядом, значит мне этого уже достаточно.

Шура ничего не ответил, только сильнее прижался к нему и притих.

— Знаешь, я все время жалею, что не ответил тогда на твой вопрос, — Николай гладил его голову. Пряди волос проскальзывали между пальцев, цепляясь за заусенцы и мозоли. — Я бы уехал с тобой хоть на край света. Даже если бы ты меня не взял.

Светлые глаза вопросительно уставились на него, соображая, о чем идет разговор. Потом опять отвернулся и пробормотал:

— Но ведь не сказал же…

— Потому что очень сложно признаться себе, что на самом деле являюсь «однолюбом с мазохистскими наклонностями».

Приятель хмыкнул и укусил его за бедро.

— Всегда хотел у тебя спросить, а сам-то ты кто? Что ты сам про себя думаешь?

— Я педик, — лаконично ответил Шура.

— Нет. Это образ жизни. Я знаю кучу сто процентных гетеросексуалов, которые ведут себя как законченные педики. А ты — гей. Это другое. Ты мне зубы не заговаривай, отвечай, — он легонько дернул его за прядь волос.

Шурочка обреченно вздохнул и продолжил.

— Пока ты боролся со своей ориентацией, мне пришлось договариваться с темпераментом. И прийти к неутешительному выводу, что все-таки я моногамен. И как бы я не сопротивлялся, мальчишка, который отказал мне в самый первый день знакомства, не выходит у меня из головы и из моей жизни. Правда, странно?

— Нет, не очень.

— Я думал, что может, если перепихнусь с тобой, все встанет на свои места. Но события развивались очень долго. Созревал для следующего этапа ты уж очень медленно. Пока я тебя развел на минет, пока ты пришел меня утешать, а вместе с этим хорошенечко поиметь, времени прошло очень много, почти двадцать лет, тыква ты моя переспелая, — он вытянул худую маленькую ладошку и ткнул Николая в лоб. Его руку перехватили, и жаркие губы прижались к внутренней стороне запястья, украшенной синяками. — Но самое странное оказалось то, что я почувствовал себя счастливым, когда проснулся у тебя дома после поездки на Мальдивы. Помнишь? Ты даже не вышел из меня. Так и заснул, уткнувшись в мою спину.

— Ты тогда с утра такой притихший был. Я испугался, что ты себя плохо чувствуешь, а оказывается наоборот.

Они помолчали, каждый занятый своими мыслями.

— А почему ты не прикасаешься ко мне, как раньше? — прошептал Шура, выглядывая из-под челки.

— Ты видишь их? — Коля протянул ему огрубевшие кисти и растопырил пальцы, демонстрируя порезы и шероховатости.

— Вижу. Самые лучшие и нежные, — он взял его руки, прижал к губам и подложил под свою щеку.