Фандом: Ориджиналы. Что бывает, если два человека видят один и тот же сон — но по разные стороны зеркала… Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
12 мин, 56 сек 10881
Что хорошего может сулить раннее мартовское утро? Да ничего.
Покрытые мокрой грязью булыжники мостовой, пронзительные вопли торговок с рынка, будто разносящие по всей округе не только малоприятные звуки, но и рыбную вонь, горожане, отступающие с мостовой, пропуская двух всадников, жмущиеся к стенам домов, смыкающих крыши где-то над головой и не пропускающих даже той малости солнца, что могла бы пробиться сквозь серую хмарь… Выбраться бы отсюда поскорее…
Но и за воротами городка не лучше. Зелени на полях еще нет, голоствольные посадки садов да густой туман, от которого ткань плаща пропитывается влагой и давит на плечи броней, и так везде, будь то Масси или Орсе, Дурдан или Галлардон, проклятые весны в этой стране…
— А мне понравилось в Дурдане, ваше преподобие.
— Я твоего мнения не спрашивал, но раз уж заговорил: что ж тебе там приглянулось?
— Церковь Сен-Жермен красивая… А замок неказист.
Рауль Бри улыбается ехидно. И даже не будь на нем капюшона, скрывающего пол-лица, улыбался бы так же.
— Королеве Жанне впору был, а тебе неказист?
Паскаль толкает лошадь пяткой, тянет повод, чтобы шла чуть поодаль от хозяйского коня, ежели его преподобие изволит язвить, значит, держись подальше.
— Что молчишь? — монах откидывает капюшон, открывая густые светлые волосы до плеч.
Слуга вздыхает, вот и пойми, что хозяин — лицо духовное, коли одежду носит мирскую, тонзуры не стрижет, и вообще на воина смахивает куда больше, чем многие знатные господа.
— Простите, ваше преподобие, это я по глупости своей…
— Это точно.
И снова едут молча. И слава Богу, думает Паскаль, кто его знает, преподобие это, много дней уже мрачный и злой, прям от самой столицы, какие блохи его покусали? И отравиться ведь не побоялись…
Рауль искоса смотрит на слугу, отъехавшего подальше, на язык сползает очередная колкость, но слова на этого увальня тратить жаль, а через несколько минут он и вовсе забывает о нем. Рослый серый жеребец, чувствуя, что поводья наброшены на луку, идет ровной мелкой рысью, дорога до самого Контенвиля прямая, и всадник погружается в размышления.
Почему-то весной, когда природа вот-вот проснется, меланхолия донимает его чаще всего. Вон, даже духовник его собственный, брат по ордену, перед отъездом спросил, не мучает ли что душу брата Рауля? Не хочет ли исповедью облегчить ее? Да не хочет он ни черта! Разве, чтобы перестал сниться ему один и тот же сон, мучающий с ранней юности… А если честно, да хочет ли?
Впервые он увидел его почти сразу, как был отдан в обитель. Лежавший в маленькой келье на скудной соломенной подстилке, Рауль сначала подумал, что это ветер воет, тихо так, тонко и очень жалобно… Но ветер слов не говорит, а слова были… Будто рядом совсем кто-то плачет и просит сквозь слезы:
— Холодно… так холодно… Пусти меня, пусти к себе, замерзну я тут… Пусти-и… Согрей…
И до того вдруг в груди стало больно, что подскочил на лежанке — и уставился широко распахнутыми глазами в темноту.
Тихо. Ни голоса, ни ветра, хоть и впрямь холодно. Приснилось.
И потом снилось. Много-много раз.
По первости Рауль пытался отцу-настоятелю рассказать, но тот, как про голоса услышал, как отрезал:
— Бес тебя морочит.
— Святой отец, разве только бесов голоса слышать можно?
Тот развернулся всей грузной тушей, впился взглядом:
— А что, думаешь, к тебе ангел господень явился погреться? Сорок раз «Отче наш» прочитаешь, три дня поста. Иди с глаз моих.
Рауль прочитал. И даже больше прочитал. И постился, к еде всегда равнодушен был, и за наказание-то не счел. Только никуда бес не делся…
Он привык. И к голосу, что стонет так жалобно, и к тому, что согреть его просит. И даже скучал, если пропадал бес надолго. А потом еще и разговаривать с ним во сне стал…
— Почему сам не войдешь?
Вздыхает.
— Не могу сам, если не пустишь…
— Почему плачешь?
— Мерзну…
— С чего тебе мерзнуть?
— Холодно здесь… после ада…
И снова Рауль просыпался в тиши и темноте. Всякий раз просыпался, как только решался с постели подняться.
— Где заночевать изволите, Ваше преподобие?
Глянь-ка, так и проехали почти весь день, а он и не заметил.
Привстал на стременах, точно, с холма уже аббатство видно.
— Вон, у бенедектинцев и заночуем. У меня письмо к их настоятелю, так что, на пару дней остановимся.
Паскаль довольно кивает, хорошо-то как, а то как листья осенние все по дорогам кружат да кружат, и конца-края не видно…
— Счастлив принять под сенью нашей обители, брат мой, — настоятель улыбается приветливо, поднимаясь из-за стола с ворохом пергаментов.
— Благодарю, брат мой.
Покрытые мокрой грязью булыжники мостовой, пронзительные вопли торговок с рынка, будто разносящие по всей округе не только малоприятные звуки, но и рыбную вонь, горожане, отступающие с мостовой, пропуская двух всадников, жмущиеся к стенам домов, смыкающих крыши где-то над головой и не пропускающих даже той малости солнца, что могла бы пробиться сквозь серую хмарь… Выбраться бы отсюда поскорее…
Но и за воротами городка не лучше. Зелени на полях еще нет, голоствольные посадки садов да густой туман, от которого ткань плаща пропитывается влагой и давит на плечи броней, и так везде, будь то Масси или Орсе, Дурдан или Галлардон, проклятые весны в этой стране…
— А мне понравилось в Дурдане, ваше преподобие.
— Я твоего мнения не спрашивал, но раз уж заговорил: что ж тебе там приглянулось?
— Церковь Сен-Жермен красивая… А замок неказист.
Рауль Бри улыбается ехидно. И даже не будь на нем капюшона, скрывающего пол-лица, улыбался бы так же.
— Королеве Жанне впору был, а тебе неказист?
Паскаль толкает лошадь пяткой, тянет повод, чтобы шла чуть поодаль от хозяйского коня, ежели его преподобие изволит язвить, значит, держись подальше.
— Что молчишь? — монах откидывает капюшон, открывая густые светлые волосы до плеч.
Слуга вздыхает, вот и пойми, что хозяин — лицо духовное, коли одежду носит мирскую, тонзуры не стрижет, и вообще на воина смахивает куда больше, чем многие знатные господа.
— Простите, ваше преподобие, это я по глупости своей…
— Это точно.
И снова едут молча. И слава Богу, думает Паскаль, кто его знает, преподобие это, много дней уже мрачный и злой, прям от самой столицы, какие блохи его покусали? И отравиться ведь не побоялись…
Рауль искоса смотрит на слугу, отъехавшего подальше, на язык сползает очередная колкость, но слова на этого увальня тратить жаль, а через несколько минут он и вовсе забывает о нем. Рослый серый жеребец, чувствуя, что поводья наброшены на луку, идет ровной мелкой рысью, дорога до самого Контенвиля прямая, и всадник погружается в размышления.
Почему-то весной, когда природа вот-вот проснется, меланхолия донимает его чаще всего. Вон, даже духовник его собственный, брат по ордену, перед отъездом спросил, не мучает ли что душу брата Рауля? Не хочет ли исповедью облегчить ее? Да не хочет он ни черта! Разве, чтобы перестал сниться ему один и тот же сон, мучающий с ранней юности… А если честно, да хочет ли?
Впервые он увидел его почти сразу, как был отдан в обитель. Лежавший в маленькой келье на скудной соломенной подстилке, Рауль сначала подумал, что это ветер воет, тихо так, тонко и очень жалобно… Но ветер слов не говорит, а слова были… Будто рядом совсем кто-то плачет и просит сквозь слезы:
— Холодно… так холодно… Пусти меня, пусти к себе, замерзну я тут… Пусти-и… Согрей…
И до того вдруг в груди стало больно, что подскочил на лежанке — и уставился широко распахнутыми глазами в темноту.
Тихо. Ни голоса, ни ветра, хоть и впрямь холодно. Приснилось.
И потом снилось. Много-много раз.
По первости Рауль пытался отцу-настоятелю рассказать, но тот, как про голоса услышал, как отрезал:
— Бес тебя морочит.
— Святой отец, разве только бесов голоса слышать можно?
Тот развернулся всей грузной тушей, впился взглядом:
— А что, думаешь, к тебе ангел господень явился погреться? Сорок раз «Отче наш» прочитаешь, три дня поста. Иди с глаз моих.
Рауль прочитал. И даже больше прочитал. И постился, к еде всегда равнодушен был, и за наказание-то не счел. Только никуда бес не делся…
Он привык. И к голосу, что стонет так жалобно, и к тому, что согреть его просит. И даже скучал, если пропадал бес надолго. А потом еще и разговаривать с ним во сне стал…
— Почему сам не войдешь?
Вздыхает.
— Не могу сам, если не пустишь…
— Почему плачешь?
— Мерзну…
— С чего тебе мерзнуть?
— Холодно здесь… после ада…
И снова Рауль просыпался в тиши и темноте. Всякий раз просыпался, как только решался с постели подняться.
— Где заночевать изволите, Ваше преподобие?
Глянь-ка, так и проехали почти весь день, а он и не заметил.
Привстал на стременах, точно, с холма уже аббатство видно.
— Вон, у бенедектинцев и заночуем. У меня письмо к их настоятелю, так что, на пару дней остановимся.
Паскаль довольно кивает, хорошо-то как, а то как листья осенние все по дорогам кружат да кружат, и конца-края не видно…
— Счастлив принять под сенью нашей обители, брат мой, — настоятель улыбается приветливо, поднимаясь из-за стола с ворохом пергаментов.
— Благодарю, брат мой.
Страница 1 из 4
