Фандом: Ориджиналы. Что бывает, если два человека видят один и тот же сон — но по разные стороны зеркала… Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
12 мин, 56 сек 10882
Рауль предпочитает лишних слов не говорить, молча протягивает свиток с лентой и печатью, и не дожидаясь разрешения, усаживается на единственный свободный стул, поставленный прямо перед хозяйским столом. И сидит, глядя, как аббат, подслеповато щурясь, разбирает мелко написанные строки.
— Да-да… Но мне нужна будет пара дней…
— Мне велено дождаться ответа.
Настоятель сворачивает свиток и складывает ладони домиком.
— Брат Рауль… Раз уж Господу угодно, чтобы вы задержались тут ненадолго, могу ли обратиться к вам с просьбой?
— Видали? Точно говорю, братья, это его ждали!
— Да он и на монаха-то не похож… Сутана-то где? Попутал ты что-то, брат Поль…
Тот головой мотает, жуть до чего на корову похож, что слепней отгоняет!
— Не-е-е-ет! Им разрешается… Разве не знаете, они только черному генералу и подчиняются!
— Ты еще скажи, что Святой отец им не указ… с ума сошел?!
— Святому отцу их генерал в подчинении, а они только его и слушают…
Симон, которого и братом-то еще никто не зовет, он тут недавно совсем и в послушниках еще, усмехается и отходит. Сами себя пугают… Ну да, про иезуитский орден много слухов ходит, только всему верить — еще в детстве от бабкиных сказок со страху помрешь. Только и развлечений, что играться с колодой карт, да с костями, которые он втихаря сумел притащить. Забавно, но иногда Симону кажется, что картинки на листах он чувствует пальцами, даже смотреть не надо. И вообще фокусы ему даются, будто всегда умел…
А вообще, ску-у-у-у-ука же здесь…
Выслушав просьбу аббата, Рауль еще некоторое время сидит, глядя на того широко раскрытыми глазами из-под вздернутых бровей.
— Не ослышался ли я, святой отец?
Настоятель чуть отводит взгляд. Иезуит поднимается во весь свой немалый рост, опирается руками в края стола, нависая над бенедектинцем с ядовитой усмешкой, как королевская кобра над мышью.
— Я вам не заплечных дел мастер.
— Постойте, брат мой! — бенедектинец мнется, сказано было неловко, да и просьба и впрямь дика, но какой у него выход, они уж тут всем приходом измаялись, ну как не взмолиться… — Поймите меня, он — второй сын одного из местных баронов… Старшему по праву достанется все: и деньги, и поместье, но и второго отпрыска своего сей добрый господин хотел бы устроить в жизни…
— И потому отдал его в послушание. И не задаром ведь, поди? Иначе этого паршивца давно бы тут не было, я так полагаю?
— Барон отписал в пользование монастыря земельный надел и годовое содержание…
Рауль тихо смеется:
— Ну да… Только вы с его строптивым сынишкой никак справиться не можете, а возвращать в отчий дом не хотите, ведь тогда ни монеты, ни земель… Слу-у-у-у-уги бо-о-о-ожи-и-и-и…
Из кельи хорошо виден чистый двор, на котором стоит и шепчется кучка монашков. Настоятель боязливо смотрит в спину гостю, отошедшему к окну и глядящему то ли на закат, то ли на послушников.
— А про вас, брат мой, такая слава…
— А? — Рауль поворачивается. — Какая еще слава?
Бенедектинец торопливо прячет руки в рукава рясы, вот же дернуло за язык, прости Господи… Какая про тебя слава, ты в зеркало-то поглядись! Ты ж даже не пес господень, тобой не монашков, тобой клир святой пугают, вот какая у тебя слава, Рауль Бри, добрый брат иезуит… Но разве скажешь такое в лицо?!
Серо-голубые глаза пару минут меряют аббата от макушки до пяток, скрытых под сутаной, и, наконец, щурятся:
— Ладно… Брат мой… Велите ему в подвал спуститься после вечерней.
— Знаешь, зачем ты здесь?
Симон исподлобья оглядывается, тут бывать еще не приходилось… И монах в накинутом капюшоне, что стоит к двери спиной, разглядывая что-то в небольшой нише, ему незнаком.
— Отец-настоятель велел нести епитимью и сказал, чтоб я сюда пришел.
— Аббат говорит, что дерзок ты и непослушен… Что сам скажешь, правда ли?
Как завороженный Симон смотрит, как две руки враз скидывают клобук, чуть приглаживая по пути густые пшеничные пряди… одет по-дорожному, штаны, сапоги и рубаха с распущенным воротом… и рукавами, завернутыми до локтей, открывающими вовсе не монашьи руки с плавными ручьями вен, обегающих мышцы, запястья, и спускающихся ниже, по кисти, до самых пальцев…
Поднимает взгляд на лицо… и захлебывается вдохом…
— Никому не говори, дитятко, что я тебе сейчас скажу, а главное, батюшке своему не говори…
Нянька гладит Симона по голове, бормочет что-то, от маленького котелка с травами тянет странным горьковатым дымом. Старуха растирает еще щепоть сухих цветов, обернув руку обгоревшей тряпкой, подхватывает дужку и привычно выливает варево в широкую и низкую глиняную кружку. А потом в несколько глотков выпивает…
Симон ждет, тут интересно, шалаш нянька устроила подальше от замка, в лесу, и ему тут нравится, да и спать на земляном полу, покрытом шкурой, интереснее, чем дома на кровати…
— Да-да… Но мне нужна будет пара дней…
— Мне велено дождаться ответа.
Настоятель сворачивает свиток и складывает ладони домиком.
— Брат Рауль… Раз уж Господу угодно, чтобы вы задержались тут ненадолго, могу ли обратиться к вам с просьбой?
— Видали? Точно говорю, братья, это его ждали!
— Да он и на монаха-то не похож… Сутана-то где? Попутал ты что-то, брат Поль…
Тот головой мотает, жуть до чего на корову похож, что слепней отгоняет!
— Не-е-е-ет! Им разрешается… Разве не знаете, они только черному генералу и подчиняются!
— Ты еще скажи, что Святой отец им не указ… с ума сошел?!
— Святому отцу их генерал в подчинении, а они только его и слушают…
Симон, которого и братом-то еще никто не зовет, он тут недавно совсем и в послушниках еще, усмехается и отходит. Сами себя пугают… Ну да, про иезуитский орден много слухов ходит, только всему верить — еще в детстве от бабкиных сказок со страху помрешь. Только и развлечений, что играться с колодой карт, да с костями, которые он втихаря сумел притащить. Забавно, но иногда Симону кажется, что картинки на листах он чувствует пальцами, даже смотреть не надо. И вообще фокусы ему даются, будто всегда умел…
А вообще, ску-у-у-у-ука же здесь…
Выслушав просьбу аббата, Рауль еще некоторое время сидит, глядя на того широко раскрытыми глазами из-под вздернутых бровей.
— Не ослышался ли я, святой отец?
Настоятель чуть отводит взгляд. Иезуит поднимается во весь свой немалый рост, опирается руками в края стола, нависая над бенедектинцем с ядовитой усмешкой, как королевская кобра над мышью.
— Я вам не заплечных дел мастер.
— Постойте, брат мой! — бенедектинец мнется, сказано было неловко, да и просьба и впрямь дика, но какой у него выход, они уж тут всем приходом измаялись, ну как не взмолиться… — Поймите меня, он — второй сын одного из местных баронов… Старшему по праву достанется все: и деньги, и поместье, но и второго отпрыска своего сей добрый господин хотел бы устроить в жизни…
— И потому отдал его в послушание. И не задаром ведь, поди? Иначе этого паршивца давно бы тут не было, я так полагаю?
— Барон отписал в пользование монастыря земельный надел и годовое содержание…
Рауль тихо смеется:
— Ну да… Только вы с его строптивым сынишкой никак справиться не можете, а возвращать в отчий дом не хотите, ведь тогда ни монеты, ни земель… Слу-у-у-у-уги бо-о-о-ожи-и-и-и…
Из кельи хорошо виден чистый двор, на котором стоит и шепчется кучка монашков. Настоятель боязливо смотрит в спину гостю, отошедшему к окну и глядящему то ли на закат, то ли на послушников.
— А про вас, брат мой, такая слава…
— А? — Рауль поворачивается. — Какая еще слава?
Бенедектинец торопливо прячет руки в рукава рясы, вот же дернуло за язык, прости Господи… Какая про тебя слава, ты в зеркало-то поглядись! Ты ж даже не пес господень, тобой не монашков, тобой клир святой пугают, вот какая у тебя слава, Рауль Бри, добрый брат иезуит… Но разве скажешь такое в лицо?!
Серо-голубые глаза пару минут меряют аббата от макушки до пяток, скрытых под сутаной, и, наконец, щурятся:
— Ладно… Брат мой… Велите ему в подвал спуститься после вечерней.
— Знаешь, зачем ты здесь?
Симон исподлобья оглядывается, тут бывать еще не приходилось… И монах в накинутом капюшоне, что стоит к двери спиной, разглядывая что-то в небольшой нише, ему незнаком.
— Отец-настоятель велел нести епитимью и сказал, чтоб я сюда пришел.
— Аббат говорит, что дерзок ты и непослушен… Что сам скажешь, правда ли?
Как завороженный Симон смотрит, как две руки враз скидывают клобук, чуть приглаживая по пути густые пшеничные пряди… одет по-дорожному, штаны, сапоги и рубаха с распущенным воротом… и рукавами, завернутыми до локтей, открывающими вовсе не монашьи руки с плавными ручьями вен, обегающих мышцы, запястья, и спускающихся ниже, по кисти, до самых пальцев…
Поднимает взгляд на лицо… и захлебывается вдохом…
— Никому не говори, дитятко, что я тебе сейчас скажу, а главное, батюшке своему не говори…
Нянька гладит Симона по голове, бормочет что-то, от маленького котелка с травами тянет странным горьковатым дымом. Старуха растирает еще щепоть сухих цветов, обернув руку обгоревшей тряпкой, подхватывает дужку и привычно выливает варево в широкую и низкую глиняную кружку. А потом в несколько глотков выпивает…
Симон ждет, тут интересно, шалаш нянька устроила подальше от замка, в лесу, и ему тут нравится, да и спать на земляном полу, покрытом шкурой, интереснее, чем дома на кровати…
Страница 2 из 4
