Фандом: Ориджиналы. Что бывает, если два человека видят один и тот же сон — но по разные стороны зеркала… Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
12 мин, 56 сек 10883
— Слушай меня, дитя… — вдруг шепчет нянька, — я просила открыть твою судьбу, а открыли мне твою погибель… Волосы ты увидишь цвета золота и глаза холодные, а еще увидишь в руке черную змею… А дальше я ничего не вижу, маленький мой…
Зато Симон видит… Сейчас… И светлые волосы, и глаза, впрямь холодные, как льдинки на крыше голубятни, сверкающие под февральским солнцем, и даже змею черную — длинный, свитый из тонких вымоченных и продубленных полос кнут…
Он-то, глупец, думал, что погибель его — девица, красы невиданной, которая змей привораживать умеет… А гибнет… гибнет… глядя в мерцающие голубым радужки мужских глаз в темно-золотых ресницах… тех самых глаз, что так часто ему снились ночами…
— Что молчишь?
Кнут, сложенный вдвое, петлей толкает подбородок вверх.
— Правда…
— Правда, что непослушен и дерзок?
— Да, ваше преподобие…
— И что наказаний не боишься?
Симон и хотел бы сказать «да», никогда он порки не боялся, но страх проступает мелкими каплями над верхней губой и течет медлительной тонкой струйкой пота по позвонкам.
— Имя мое знаешь?
— Отец Рауль.
Тот головой качает:
— Сплетники… Встань меж столбов и возьмись за них руками. Рясу до пояса скинь.
— Знаешь, почему ты монахов здешних не боишься? Им тебя испугать нечем.
Рауль стоит позади мальчишки, чьи запястья сам прочно притянул ремнями, растянув крестом.
— Чем тебя пугать, розгами? Плевать ты на них хотел… Ну, высекут, ну, на горох поставят, ну голодом поморят, велика важность, да, Симон?
Рауль делает шаг, подходя вплотную, обдавая его напряженную шею теплым дыханием.
— Я совсем другое дело, парень… Скажу честно, удивился, когда здесь кнут нашел. Зачем он им? Коров, разве, гонять… Но если умеешь…
Выдох растекается по голому плечу прохладой, и Симон вздрагивает распятым телом. Этот голос… ему страшно, как никогда в жизни не было… Но слушать этот голос он готов вечно… у самого ли плеча или в нескольких шагах позади, как сейчас:
— Если умеешь, Симон, то таким кнутом можно перебить позвоночник… а можно нарезать полос из спины… на новый кнут… а можно просечь мясо до самых костей с пары ударов… Не у всех получается, но мне сил хватит. Ну что, начнем?
Свист кнута не похож на змеиный. Он вообще ни на что не похож.
Он голоден и жаден, он хочет крика, ему надо крови…
Первый удар обжигает лопатки, ложится размашисто, чуть лениво, словно пробует его, Симона, на вкус — каков? И тут же впивается снова, чуть ниже, по ребрам, и снова — по лопаткам, и только с четвертого удара его неожиданно прошибает болью… сильной, но терпимой…
Это он выдержит…
Но тут кнут взвизгивает яростнее и выше и с размаху впивается в покрасневшую кожу. Раулю хорошо видно, как наливается сукровицей первый рубец, положи сюда еще пару — и пустишь кровь, а мальчишка молчит и гнется так, что в глазах вдруг темнеет…
Напугать? Я тебя сейчас напугаю, паршивец!
Рауль отпускает хвост на всю длину, откидывается в замах не плечом, а всей спиной, — и опоясывает тонкое тело, так, чтобы черная кожа поймала в захват весь торс, оплетясь вкруговую… и тот вдруг кричит… В соски словно впились змеиные зубы… и от этого страшно уже совсем по-другому… От такой боли умереть нельзя, но сойти с ума — в два счета!
О боже… шепчет Симон сам себе… о боже… еще!
И тот, чья рука держит черную змею, словно слышит его… И Симону кажется, что кнут — это продолжение длинных узловатых пальцев и гибких мышц…
Каждый удар — всполох, окрашенный в алый и белый.
Каждый удар высекает из груди вскрик, кончающийся стоном.
Каждый удар рассыпает по коже бисеринки крови.
Каждый удар все туже сжимает между ними кольцо невыносимого жара… пока мальчишка не кричит гортанно и жалко, содрогаясь всем телом, и не провисает на вывернутых руках, уронив голову…
Рауль выпускает кнут из ослабевших пальцев и отводит со лба собственные мокрые пряди, ощущая предательскую слабость в коленях и под ключицами…
Аббат обещал, что за парнем присмотрят, и впрямь, стоит Раулю выйти за дверь, туда ныряют двое монахов — отвязать, отнести в келью, приложить примочки… Не его дальше дело, нет, не его…
Иезуит медленно шагает по лестнице, потом по крытой галерее, по дороге пиная прикорнувшего у двери слугу:
— Лохань с чистой водой принеси…
Выгоняет сразу, как только лохань водружается на пол в середине кельи, сдергивает рубаху, становится на колени и ныряет головой в воду, смывая не столько пот и грязь, сколько дурной сумасшедший жар и раздирающий глотку изнутри голод… вот тебе и смирение похоти, брат Рауль…
Намоченной холодной рубахой протирает руки, шею, грудь и живот. Перекидывает ткань через плечи, быстро растирая спину. Все. Спать.
Зато Симон видит… Сейчас… И светлые волосы, и глаза, впрямь холодные, как льдинки на крыше голубятни, сверкающие под февральским солнцем, и даже змею черную — длинный, свитый из тонких вымоченных и продубленных полос кнут…
Он-то, глупец, думал, что погибель его — девица, красы невиданной, которая змей привораживать умеет… А гибнет… гибнет… глядя в мерцающие голубым радужки мужских глаз в темно-золотых ресницах… тех самых глаз, что так часто ему снились ночами…
— Что молчишь?
Кнут, сложенный вдвое, петлей толкает подбородок вверх.
— Правда…
— Правда, что непослушен и дерзок?
— Да, ваше преподобие…
— И что наказаний не боишься?
Симон и хотел бы сказать «да», никогда он порки не боялся, но страх проступает мелкими каплями над верхней губой и течет медлительной тонкой струйкой пота по позвонкам.
— Имя мое знаешь?
— Отец Рауль.
Тот головой качает:
— Сплетники… Встань меж столбов и возьмись за них руками. Рясу до пояса скинь.
— Знаешь, почему ты монахов здешних не боишься? Им тебя испугать нечем.
Рауль стоит позади мальчишки, чьи запястья сам прочно притянул ремнями, растянув крестом.
— Чем тебя пугать, розгами? Плевать ты на них хотел… Ну, высекут, ну, на горох поставят, ну голодом поморят, велика важность, да, Симон?
Рауль делает шаг, подходя вплотную, обдавая его напряженную шею теплым дыханием.
— Я совсем другое дело, парень… Скажу честно, удивился, когда здесь кнут нашел. Зачем он им? Коров, разве, гонять… Но если умеешь…
Выдох растекается по голому плечу прохладой, и Симон вздрагивает распятым телом. Этот голос… ему страшно, как никогда в жизни не было… Но слушать этот голос он готов вечно… у самого ли плеча или в нескольких шагах позади, как сейчас:
— Если умеешь, Симон, то таким кнутом можно перебить позвоночник… а можно нарезать полос из спины… на новый кнут… а можно просечь мясо до самых костей с пары ударов… Не у всех получается, но мне сил хватит. Ну что, начнем?
Свист кнута не похож на змеиный. Он вообще ни на что не похож.
Он голоден и жаден, он хочет крика, ему надо крови…
Первый удар обжигает лопатки, ложится размашисто, чуть лениво, словно пробует его, Симона, на вкус — каков? И тут же впивается снова, чуть ниже, по ребрам, и снова — по лопаткам, и только с четвертого удара его неожиданно прошибает болью… сильной, но терпимой…
Это он выдержит…
Но тут кнут взвизгивает яростнее и выше и с размаху впивается в покрасневшую кожу. Раулю хорошо видно, как наливается сукровицей первый рубец, положи сюда еще пару — и пустишь кровь, а мальчишка молчит и гнется так, что в глазах вдруг темнеет…
Напугать? Я тебя сейчас напугаю, паршивец!
Рауль отпускает хвост на всю длину, откидывается в замах не плечом, а всей спиной, — и опоясывает тонкое тело, так, чтобы черная кожа поймала в захват весь торс, оплетясь вкруговую… и тот вдруг кричит… В соски словно впились змеиные зубы… и от этого страшно уже совсем по-другому… От такой боли умереть нельзя, но сойти с ума — в два счета!
О боже… шепчет Симон сам себе… о боже… еще!
И тот, чья рука держит черную змею, словно слышит его… И Симону кажется, что кнут — это продолжение длинных узловатых пальцев и гибких мышц…
Каждый удар — всполох, окрашенный в алый и белый.
Каждый удар высекает из груди вскрик, кончающийся стоном.
Каждый удар рассыпает по коже бисеринки крови.
Каждый удар все туже сжимает между ними кольцо невыносимого жара… пока мальчишка не кричит гортанно и жалко, содрогаясь всем телом, и не провисает на вывернутых руках, уронив голову…
Рауль выпускает кнут из ослабевших пальцев и отводит со лба собственные мокрые пряди, ощущая предательскую слабость в коленях и под ключицами…
Аббат обещал, что за парнем присмотрят, и впрямь, стоит Раулю выйти за дверь, туда ныряют двое монахов — отвязать, отнести в келью, приложить примочки… Не его дальше дело, нет, не его…
Иезуит медленно шагает по лестнице, потом по крытой галерее, по дороге пиная прикорнувшего у двери слугу:
— Лохань с чистой водой принеси…
Выгоняет сразу, как только лохань водружается на пол в середине кельи, сдергивает рубаху, становится на колени и ныряет головой в воду, смывая не столько пот и грязь, сколько дурной сумасшедший жар и раздирающий глотку изнутри голод… вот тебе и смирение похоти, брат Рауль…
Намоченной холодной рубахой протирает руки, шею, грудь и живот. Перекидывает ткань через плечи, быстро растирая спину. Все. Спать.
Страница 3 из 4
