Фандом: Ориджиналы. Что бывает, если два человека видят один и тот же сон — но по разные стороны зеркала… Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой. Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге.
Добавить в моё избранное
12 мин, 56 сек 10885
Теперь спать…
Он и впрямь засыпает, едва успев вытянуться на жесткой постели, быстро погружаясь в горячечную тьму… черную… с красными вспышками вскриков… и белой кожей, разрисованной вспухающими рубцами… и голосом… жалобным и тихим…
— Пусти меня… так холодно… пожалуйста… пусти меня…
Рауль почти стонет сквозь сон, ну вот принес же черт беса… почему сейчас?!
Отрывает от подушки тяжелую голову, опускает босые ступни на каменный пол… И приходит в себя, стоя у двери кельи, с ладонями, прижатыми к шершавому дереву… Он не спит?!
Срань господня, он не спит! Потому что слышит через дверь тихий, жалобный, задыхающийся шепот:
— Пусти меня… Рауль… Пусти…
И мальчишеский всхлип.
Жар накатывает с такой силой, что мутнеет в глазах, и скинув засов, Рауль даже не сразу видит его, привалившегося боком к стене у самой двери.
— Какого черта…
Симон поднимает голову, слезы чертят по лицу дорожки, а пальцы цепляются за такие сильные руки:
— Мне холодно…
Рауль греет его губами, собирая слезы, горькие, пахнущие морем.
Впивается в доверчиво подставленную шею, слизывает вкус крови с узких полос поперек груди, сдергивает грубую ткань рясы — раздеть догола, чтобы не тревожить рубцы, подхватывает под ягодицы, усаживая на себя, здесь не больно, о нет, здесь совсем не больно… Больно, когда жесткие ладони с силой проходятся от поясницы к плечам, но и тогда Симон не кричит, а стонет… не болезненно… возбужденно… Кто скажет, где сейчас разница, между удовольствием и болью?
Рауль запускает пальцы в узкую тесную дырку и тянет, тянет, сжимая второй рукой закаменевший мальчишеский член, жестко засасывая кожу у ключиц…
Рауль греет его своим пылающим телом, — потому что о мальчишку хочется тереться котом, — а еще собственными стонами и шепотом, как не услышал он этот голос раньше, почему не узнал?
Рауль греет его ритмичными мощными ударами прямо в самое нутро, в тугую, но податливую глубину, и каждый удар — как и тогда — сжимает их тела в кольцо, все ближе, все туже, все ярче, и ослепляет, и оглушает обоих разом, сплетенных друг с другом крепче перепутанных столетних корней, дрожащих, почти безумных…
Рауль целует искусанные губы и шепчет прямо в них:
— Мой бес…
— Что?! — аббат смотрит на иезуита как на умалишенного. — Что вы сказали?
Рауль пожимает плечами.
— Мы уезжаем, брат мой.
— Мы — это…
— Это я, мой слуга Паскаль и ваш бывший послушник Симон.
— Да вы и впрямь рехнулись, что ли? С какой стати?
Рауль смеется, весело, от души.
— Не надо так беспокоиться, брат мой, оставьте себе землю и деньги, своего послушника я прокормлю сам.
Монастырские ворота медленно распахиваются навстречу утру. Паскаль привычно ворчит что-то про бурдюк с вином, проверить бы, как приторочен…
Рауль смотрит в глаза Симона, темные, будто патока, и ловит в них искры солнца.
Один сон на двоих, и никаких больше зеркал.
Он и впрямь засыпает, едва успев вытянуться на жесткой постели, быстро погружаясь в горячечную тьму… черную… с красными вспышками вскриков… и белой кожей, разрисованной вспухающими рубцами… и голосом… жалобным и тихим…
— Пусти меня… так холодно… пожалуйста… пусти меня…
Рауль почти стонет сквозь сон, ну вот принес же черт беса… почему сейчас?!
Отрывает от подушки тяжелую голову, опускает босые ступни на каменный пол… И приходит в себя, стоя у двери кельи, с ладонями, прижатыми к шершавому дереву… Он не спит?!
Срань господня, он не спит! Потому что слышит через дверь тихий, жалобный, задыхающийся шепот:
— Пусти меня… Рауль… Пусти…
И мальчишеский всхлип.
Жар накатывает с такой силой, что мутнеет в глазах, и скинув засов, Рауль даже не сразу видит его, привалившегося боком к стене у самой двери.
— Какого черта…
Симон поднимает голову, слезы чертят по лицу дорожки, а пальцы цепляются за такие сильные руки:
— Мне холодно…
Рауль греет его губами, собирая слезы, горькие, пахнущие морем.
Впивается в доверчиво подставленную шею, слизывает вкус крови с узких полос поперек груди, сдергивает грубую ткань рясы — раздеть догола, чтобы не тревожить рубцы, подхватывает под ягодицы, усаживая на себя, здесь не больно, о нет, здесь совсем не больно… Больно, когда жесткие ладони с силой проходятся от поясницы к плечам, но и тогда Симон не кричит, а стонет… не болезненно… возбужденно… Кто скажет, где сейчас разница, между удовольствием и болью?
Рауль запускает пальцы в узкую тесную дырку и тянет, тянет, сжимая второй рукой закаменевший мальчишеский член, жестко засасывая кожу у ключиц…
Рауль греет его своим пылающим телом, — потому что о мальчишку хочется тереться котом, — а еще собственными стонами и шепотом, как не услышал он этот голос раньше, почему не узнал?
Рауль греет его ритмичными мощными ударами прямо в самое нутро, в тугую, но податливую глубину, и каждый удар — как и тогда — сжимает их тела в кольцо, все ближе, все туже, все ярче, и ослепляет, и оглушает обоих разом, сплетенных друг с другом крепче перепутанных столетних корней, дрожащих, почти безумных…
Рауль целует искусанные губы и шепчет прямо в них:
— Мой бес…
— Что?! — аббат смотрит на иезуита как на умалишенного. — Что вы сказали?
Рауль пожимает плечами.
— Мы уезжаем, брат мой.
— Мы — это…
— Это я, мой слуга Паскаль и ваш бывший послушник Симон.
— Да вы и впрямь рехнулись, что ли? С какой стати?
Рауль смеется, весело, от души.
— Не надо так беспокоиться, брат мой, оставьте себе землю и деньги, своего послушника я прокормлю сам.
Монастырские ворота медленно распахиваются навстречу утру. Паскаль привычно ворчит что-то про бурдюк с вином, проверить бы, как приторочен…
Рауль смотрит в глаза Симона, темные, будто патока, и ловит в них искры солнца.
Один сон на двоих, и никаких больше зеркал.
Страница 4 из 4
