Фандом: Песнь Льда и Огня. Были у торговца полные сундуки золота, а у бедняка одна серебряная монетка. И показалась богачу чужая серебряная монетка милее всего на свете, и отобрал он у бедняка его единственное сокровище…
Добавить в моё избранное
6 мин, 9 сек 18946
«Были у торговца полные сундуки золота, а у бедняка одна серебряная монетка. И показалась богачу чужая серебряная монетка милее всего на свете, и отобрал он у бедняка его единственное сокровище».
Арья чувствует себя тем самым бедняком из сказки: Джон единственное, что у нее осталось, он ее стая, ее семья, но Дейнерис, глупая Дейнерис забрала его. Наверное, она считает, что все самое лучшее должно принадлежать только ей. Драконы. Армия. Последние лютоволки (даже Призрак к ней ластится). Джон Сноу.
Может быть, Арье следует и Иглу ей отдать, чтобы у прекрасной королевы был еще и самый лучший меч на свете?
Арья сжимает зубы.
Как жаль, что она не Нимерия и не может сомкнуть зубы на горле Дейнерис.
Арья представляет губы Джона на горле Дейнерис, и ее трясет от обиды и жгучего отвращения.
Она прижимается к стене, маленькая, незаметная, несчастная, и тихо вздрагивает в темноте.
Пройдет, может быть, месяц, год, век — и они все уедут из Харренхолла. И конечно, оставят Арью — кто о ней теперь вспомнит?
Ее тело замерзнет тут, в темноте, и эхо Харренхолла будет плакать ее голосом — долго, очень долго.
— Арья! Что ты тут делаешь? — внезапно окликает ее… Джон? Король Джон.
Она грубо отталкивает его руки, старающиеся вытащить ее из темноты.
Он оставил ее. Снова — хотя обещал, обещал, обещал!
Знает ли Дейнерис, что значит быть совсем-совсем одной? Одиноким волчонком без стаи? Наверняка и понятия не имеет.
Знает ли Джон? Без сомнения. И все равно… предатель.
— Арья…
Она молчит.
Призраки не разговаривают. Серебряная монетка перекочевала в полные золота сундуки богача.
Она такая красивая… эта монетка. Самая лучшая и драгоценная на свете.
— Что с тобой? — спрашивает Джон участливо. Слишком участливо.
Он даже сестрицей ее теперь не называет.
Арье плохо и тошно. Желудок будто стальной кулак выкрутил. Крупная дрожь бьет все тело.
— Ты заболела?
О да. Замерзла и обезумела, и Харренхолл отобрал ее голос, чтобы плакать по ночам.
Арья бессильно закрывает глаза, радуясь, что в полумраке не может ясно видеть лица Джона — иначе она бы его точно ударила. А затем стыдилась этого до конца своих дней.
— Разве королева не станет тебя искать? — тихо спрашивает она.
— С какой стати? — удивляется Джон.
Правда удивляется — Арья чует ложь так же безошибочно, как волк свежую кровь.
— По-моему, ты ей нравишься, — говорит она, и слова обжигают рот. — Король и королева. Смешно, правда?
Арье совсем не смешно, и Джону тоже, она же чувствует. Она всегда его чувствует почти так же хорошо, как саму себя.
Нехорошее, скованное молчание натягивается, как тетива.
— Почему ты здесь?
— Ты сказал, что никогда меня не оставишь.
— И?
— И оставил. Ушел к ней. Улыбался ей. Касался ее рук. Слушал, как звенят ее браслеты…
В висках бьется обезумевшая кровь. Еще немного — и вырвется, хлынет наружу, окрасит платье.
«Кто ты?» — шепчет голос Доброго человека.
«Теперь — точно никто».
Пока Джон не отдирает ее от стены (а Арья уже думала, что и мясо, и кости успели врасти в эту тень) и не обнимает крепко-крепко. Стискивает ребра до хруста, так, что дыхание перехватывает.
Но это хорошая боль. Радостная.
И все ясно без слов, потому что Джон обнимает ее.
— Глупая, глупая, глупая, — повторяет он бесконечно, и стены кружатся, и…
И серебряная монетка вновь падает в руки бедняка.
Арья чувствует себя тем самым бедняком из сказки: Джон единственное, что у нее осталось, он ее стая, ее семья, но Дейнерис, глупая Дейнерис забрала его. Наверное, она считает, что все самое лучшее должно принадлежать только ей. Драконы. Армия. Последние лютоволки (даже Призрак к ней ластится). Джон Сноу.
Может быть, Арье следует и Иглу ей отдать, чтобы у прекрасной королевы был еще и самый лучший меч на свете?
Арья сжимает зубы.
Как жаль, что она не Нимерия и не может сомкнуть зубы на горле Дейнерис.
Арья представляет губы Джона на горле Дейнерис, и ее трясет от обиды и жгучего отвращения.
Она прижимается к стене, маленькая, незаметная, несчастная, и тихо вздрагивает в темноте.
Пройдет, может быть, месяц, год, век — и они все уедут из Харренхолла. И конечно, оставят Арью — кто о ней теперь вспомнит?
Ее тело замерзнет тут, в темноте, и эхо Харренхолла будет плакать ее голосом — долго, очень долго.
— Арья! Что ты тут делаешь? — внезапно окликает ее… Джон? Король Джон.
Она грубо отталкивает его руки, старающиеся вытащить ее из темноты.
Он оставил ее. Снова — хотя обещал, обещал, обещал!
Знает ли Дейнерис, что значит быть совсем-совсем одной? Одиноким волчонком без стаи? Наверняка и понятия не имеет.
Знает ли Джон? Без сомнения. И все равно… предатель.
— Арья…
Она молчит.
Призраки не разговаривают. Серебряная монетка перекочевала в полные золота сундуки богача.
Она такая красивая… эта монетка. Самая лучшая и драгоценная на свете.
— Что с тобой? — спрашивает Джон участливо. Слишком участливо.
Он даже сестрицей ее теперь не называет.
Арье плохо и тошно. Желудок будто стальной кулак выкрутил. Крупная дрожь бьет все тело.
— Ты заболела?
О да. Замерзла и обезумела, и Харренхолл отобрал ее голос, чтобы плакать по ночам.
Арья бессильно закрывает глаза, радуясь, что в полумраке не может ясно видеть лица Джона — иначе она бы его точно ударила. А затем стыдилась этого до конца своих дней.
— Разве королева не станет тебя искать? — тихо спрашивает она.
— С какой стати? — удивляется Джон.
Правда удивляется — Арья чует ложь так же безошибочно, как волк свежую кровь.
— По-моему, ты ей нравишься, — говорит она, и слова обжигают рот. — Король и королева. Смешно, правда?
Арье совсем не смешно, и Джону тоже, она же чувствует. Она всегда его чувствует почти так же хорошо, как саму себя.
Нехорошее, скованное молчание натягивается, как тетива.
— Почему ты здесь?
— Ты сказал, что никогда меня не оставишь.
— И?
— И оставил. Ушел к ней. Улыбался ей. Касался ее рук. Слушал, как звенят ее браслеты…
В висках бьется обезумевшая кровь. Еще немного — и вырвется, хлынет наружу, окрасит платье.
«Кто ты?» — шепчет голос Доброго человека.
«Теперь — точно никто».
Пока Джон не отдирает ее от стены (а Арья уже думала, что и мясо, и кости успели врасти в эту тень) и не обнимает крепко-крепко. Стискивает ребра до хруста, так, что дыхание перехватывает.
Но это хорошая боль. Радостная.
И все ясно без слов, потому что Джон обнимает ее.
— Глупая, глупая, глупая, — повторяет он бесконечно, и стены кружатся, и…
И серебряная монетка вновь падает в руки бедняка.
Страница 2 из 2
