Фандом: Дом, в котором. Вшивая была ею самой, и Крыса уже даже не помнила, она ли дала жизнь и имя уродливой зверюге на своем предплечье, или зверюга создала и окрестила ее.
Добавить в моё избранное
6 мин, 42 сек 8370
Руки не исчезали. Душили. А ночами она раздирала кожу вокруг Вшивой в попытках выпустить ее наружу. Разрывалась между ними. Ненавидела каждого и хотела освободиться от обоих, чтобы остаться собой. И с радостью убежала бы к Рыжей греться в ее руках, только вот та искрила злостью, ревностью и какой-то странной обидой, словно Крыса просмотрела что-то очень важное. Но сложно увидеть важное, когда всеми силами стараешься его не замечать.
Изнанку и Лес Вшивая не любила, пряталась под скрипящими рукавами куртки, шипела и даже не пыталась высунуть усатый нос наружу. Таяла сероватыми шрамами на полупрозрачной бледной коже и впадала в анабиоз, не шевелилась. Потому что там, на другой стороне темной чащи, не было Крысы как таковой, и Вшивая знала, что она не нужна, — Сааре не требовались проводники в мире, который его породил. Да и он все равно никуда не ходил, только стонал и выл в своем болоте, насасываясь кровью забредших гостей, и хранил Лес от чужаков.
Когда Крыса поддалась на просьбы Слепого и повезла Горбача и вверенных ему младенцев по дорогам Изнанки, Вшивая обиженно спрятала морду в лапках, но хвост оставила снаружи — бдила. Чуяла, что местность чужая, хоть и не Наружность, но и не Дом. Чуть заметное шебуршание под кожаной курткой извещало Крысу о каждом отклонении от маршрута и любой поджидающей опасности. Лицо Крысы рассекала кривая улыбка, больше похожая на гримасу боли, но она следовала указаниям, потому что знала, чуяла, что Вшивая не простит обычной попытки неповиновения: не здесь и не сейчас. И просто была благодарна в меру своих возможностей, что та продолжает исполнять роль проводника.
Детей раздавал Горбач. Крыса только крутила руль и запоминала направление, не смотрела по сторонам сверх необходимости, не выходила к мамашам и не знала, кому доставались безмозглые младенцы, — все это ее слабо волновало. Она хотела только одного: закончить работу побыстрее, сбросив с себя тяжелое, как чугунная цепь, обещание Слепому, и уйти своей дорогой. Куда глаза глядят. Благо, на Изнанке можно было не смотреться в бирки и не следить за тенями в уголках век. В конце концов, если надоест, она всегда может насовсем стать Саарой и забыть Крысу как один из лунных снов.
Когда последний пускающий слюни Неразумный исчез за дверями очередного аккуратного домика и переход официально завершился, Крыса угрюмо махнула рукой переминающемуся с ноги на ногу Горбачу с взъерошенной вороной на голове, перекинула тощую ногу через сидение тронутого ржавчиной потрепанного байка и укатила по пыльной разбитой дороге. Куда-то. Спустя несколько километров горького от бензиновых паров ветра и безмолвного одиночества Вшивая высунула из-под рукава куртки влажный нос и настороженно принюхалась к сухому воздуху. Крыса остановилась, стянула куртку и застыла: пришла пора посмотреть в глаза своей спутнице. Вшивая прижалась к руке, опустив уши и оскалившись, словно готовясь к прыжку, и выжидательно похлестывала себя безволосым хвостом по тощим бокам. Коготки скребли, и кожа под ними привычно кровила. Крыса чуяла, что Вшивая знает, куда им следует идти, и даже склонялась к тому, чтобы с ней согласиться, вот только не была уверена, что там ее ждут.
Спустя две ночи в дороге разбитая усталостью и бессонницей Крыса плюхнулась за столик какой-то захолустной кафешки на повороте с трассы в очередной дрянной городок. Вечернее небо горело огнем, цвет был странно знакомый. Пахло чем-то цветущим. Она сморщила нос и громко чихнула, заказала кофе и что-то из еды, не поднимая воспаленного взгляда на официантку. А получила удовлетворенный прищур черных глаз и растянутые в улыбке обветренные губы на усыпанном веснушками бледном лице. Вшивая дернулась, как от удара током, когда вечно ледяные пальцы Рыжей знакомо почесали ее за ушами, и довольно заверещала, поглядывая искоса на Крысу — подозревала. Та вытряхнула из смятой пачки сигарету и глубоко затянулась, молчала, но руку от Рыжей не убирала. Смотрела прямо на взрывной пожар алых волос, растрепанных от ветра, криво улыбалась и грелась. И отчетливо понимала: безопасно.
Изнанку и Лес Вшивая не любила, пряталась под скрипящими рукавами куртки, шипела и даже не пыталась высунуть усатый нос наружу. Таяла сероватыми шрамами на полупрозрачной бледной коже и впадала в анабиоз, не шевелилась. Потому что там, на другой стороне темной чащи, не было Крысы как таковой, и Вшивая знала, что она не нужна, — Сааре не требовались проводники в мире, который его породил. Да и он все равно никуда не ходил, только стонал и выл в своем болоте, насасываясь кровью забредших гостей, и хранил Лес от чужаков.
Когда Крыса поддалась на просьбы Слепого и повезла Горбача и вверенных ему младенцев по дорогам Изнанки, Вшивая обиженно спрятала морду в лапках, но хвост оставила снаружи — бдила. Чуяла, что местность чужая, хоть и не Наружность, но и не Дом. Чуть заметное шебуршание под кожаной курткой извещало Крысу о каждом отклонении от маршрута и любой поджидающей опасности. Лицо Крысы рассекала кривая улыбка, больше похожая на гримасу боли, но она следовала указаниям, потому что знала, чуяла, что Вшивая не простит обычной попытки неповиновения: не здесь и не сейчас. И просто была благодарна в меру своих возможностей, что та продолжает исполнять роль проводника.
Детей раздавал Горбач. Крыса только крутила руль и запоминала направление, не смотрела по сторонам сверх необходимости, не выходила к мамашам и не знала, кому доставались безмозглые младенцы, — все это ее слабо волновало. Она хотела только одного: закончить работу побыстрее, сбросив с себя тяжелое, как чугунная цепь, обещание Слепому, и уйти своей дорогой. Куда глаза глядят. Благо, на Изнанке можно было не смотреться в бирки и не следить за тенями в уголках век. В конце концов, если надоест, она всегда может насовсем стать Саарой и забыть Крысу как один из лунных снов.
Когда последний пускающий слюни Неразумный исчез за дверями очередного аккуратного домика и переход официально завершился, Крыса угрюмо махнула рукой переминающемуся с ноги на ногу Горбачу с взъерошенной вороной на голове, перекинула тощую ногу через сидение тронутого ржавчиной потрепанного байка и укатила по пыльной разбитой дороге. Куда-то. Спустя несколько километров горького от бензиновых паров ветра и безмолвного одиночества Вшивая высунула из-под рукава куртки влажный нос и настороженно принюхалась к сухому воздуху. Крыса остановилась, стянула куртку и застыла: пришла пора посмотреть в глаза своей спутнице. Вшивая прижалась к руке, опустив уши и оскалившись, словно готовясь к прыжку, и выжидательно похлестывала себя безволосым хвостом по тощим бокам. Коготки скребли, и кожа под ними привычно кровила. Крыса чуяла, что Вшивая знает, куда им следует идти, и даже склонялась к тому, чтобы с ней согласиться, вот только не была уверена, что там ее ждут.
Спустя две ночи в дороге разбитая усталостью и бессонницей Крыса плюхнулась за столик какой-то захолустной кафешки на повороте с трассы в очередной дрянной городок. Вечернее небо горело огнем, цвет был странно знакомый. Пахло чем-то цветущим. Она сморщила нос и громко чихнула, заказала кофе и что-то из еды, не поднимая воспаленного взгляда на официантку. А получила удовлетворенный прищур черных глаз и растянутые в улыбке обветренные губы на усыпанном веснушками бледном лице. Вшивая дернулась, как от удара током, когда вечно ледяные пальцы Рыжей знакомо почесали ее за ушами, и довольно заверещала, поглядывая искоса на Крысу — подозревала. Та вытряхнула из смятой пачки сигарету и глубоко затянулась, молчала, но руку от Рыжей не убирала. Смотрела прямо на взрывной пожар алых волос, растрепанных от ветра, криво улыбалась и грелась. И отчетливо понимала: безопасно.
Страница 2 из 2
